Меморандум Фуллера - Чарлз Стросс

«Нет, просто ксерокопию». Ироничная улыбка Энглтона ужасна. «Пожиратель Душ уже занят: если они попытаются провести ритуал, они получат не то, что, по их мнению, просят. И я признаю, я не ожидал, что они зайдут так далеко. Я не непогрешим, девочка».

Минуту спустя водитель включает синие проблесковые маячки и выезжает на дорогу. Позади уходящего грузовика входная дверь дома широко распахнута, словно готовая принять следующих официальных посетителей. Но жертвам под внутренним двориком придётся подождать ещё немного.

* * *

ЛАДНО, Я ОШИБАЛСЯ НАСЧЁТ КОМАНДЫ А И КОМАНДЫ Б.

И я ошибался насчёт культистов и того, во что они верят.

Если предположить, что Ирис говорит правду, есть точка зрения, с которой их действия, если не оправданы, то по крайней мере понятны. Бедные, непонятые массовые убийцы, движимые только лучшими намерениями. И их сердца чисты, потому что цель, к которой они стремятся, — единственная, которую любой здравомыслящий…

Остановись. Это синдром Стокгольма, склонность похищенных начинать смотреть на вещи с точки зрения похитителей. Просто остановись.

Меня ведут по туннелю к призывной решётке, где они планируют превратить меня в носителя для демонического вторжения из другой вселенной, а моё подсознание пытается увидеть вещи с их точки зрения? Я запутался…

Это широкий туннель, с низким потолком. Примерно каждые пять метров стоит культист, мужские или женские фигуры в капюшонах и чёрных рясах, держащие лампы, чтобы освещать побеленные кирпичные стены и ниши в них. В нишах есть обитатели; они стоят там уже долгое время. Дует мягкий, сухой ветерок — понятия не имею, как у них устроена вентиляция — и некоторые из обитателей довольно хорошо сохранились. То, как кожа обтягивает череп, стягивая иссохшие губы, обнажая пожелтевшие клыки и почерневшие языки, почти как будто они кричат. Мёртвые здесь численно превосходят живых, все одеты в пыльные викторианские или эдвардианские наряды. Если у Ирис всё получится по её плану, я скоро к ним присоединюсь — или того хуже. Когда я подписывал Акт, на мою душу наложили обязывающее обещание: Прачечная не любит, когда её сотрудники оставляют после себя призраков и ревенантов, которые могут подвергнуться допросу. Никаких посмертных отголосков для меня.

Мы проходим мимо стеллажа из деревянных полок, прогнувшихся под тяжестью груд черепов и связок бедренных костей с выцветшими бирками, и останавливаемся у ещё одной дубовой двери. Один из культистов — кажется, я узнаю под капюшоном Джулиана с дробовиком-каннибалом? — выступает вперёд с ключом. Сердце колотится, меня бьёт лихорадка, и в довершение всего мне так страшно, что я рискую потерять контроль над мочевым пузырём, как невиновный, которого тащат на казнь. Я также зол. Держись за эту злость, — говорю я себе. Затем я начинаю мысленно составлять фразы на энохианском.

Если они полны решимости убить меня, то пошли они — я уйду с треском.

Мёртвые. Я чувствую, как они теснятся вокруг нас, за пределами тусклого света светодиодных фонарей. Пустые сосуды, ждущие, энтропийные стоки рандомизированной информации, все заряженные, и некуда деться. Эти мертвецы не питают любви к живым среди них: последователи ужасного культа плодородия, породителя нечистых вещей — теперь мёртвые и иссохшие, они лежат здесь, где когда-то проводили странные вакханалии, наблюдая, как суровые пуритане из Чёрного Братства оскверняют их гробницы и переосвящают их алтари. Вряд ли они могут быть довольны новыми жильцами, не так ли?

Чтобы призвать вселяющуюся сущность, нужна кривая геометрии Дхо-Нха, кровавое жертвоприношение и итерация определённых теорем. (Не говоря уже об источнике энергии, но я сижу прямо на некромантическом эквиваленте ГАЭС Динорвиг: если я не смогу зажечь свет с этим, могу сразу сдаваться.) Я знаю это дерьмо: прошли годы с тех пор, как я делал это впервые. Я могу примерно визуализировать кривую, и если попытаться согнуть правую руку — о боги, как больно — это капля крови, которую я чувствую? Я начинаю мысленно бормотать, пытаясь удержать искажённый каркас в мысленном взоре: Один плюс не-один равно нулю; пусть масштабирующий коэффициент будет квадратным корнем из…

Дверь открыта. Насколько велико это место, вообще? Древний Орден Колесных Мастеров, должно быть, купался в деньгах. Жертвенная процессия снова начинает двигаться, и теперь культисты вокруг меня начинают петь странную песню, похожую на погребальный плач. Мы спускаемся по широким ступеням — почти два метра шириной, по обе стороны которых лежат пыльные матрасы — к центральному углублению под низким сводчатым потолком. Черепоголовые, вероятно, использовали это пространство для своих оргий, более века назад; его преследует призрачная вонь телесных жидкостей. Нас приучили думать о викторианцах как о ханжах, ужасающихся при виде ножки стола, но этот миф был создан в 1920-х годах на пустом месте, чтобы дать их бунтующим детям повод указать пальцем и сказать: «Мы изобрели секс!» Реальность сложнее: викторианцы были в высшей степени распутны за закрытыми дверями, отрицая всё на публике в погоне за честностью.

Теперь культисты вокруг меня дышат чаще, повышают голоса, пытаясь заглушить фантомные вздохи и стоны тысяч мёртвых и иссохших соблазнителей. Я пытаюсь придерживаться своего собственного напева, но трудно сосредоточиться на самоубийстве, когда вокруг тебя так легко спят призраки чревоугодия.

В центре колодца из матрасов стоит огромная кровать: кровать с балдахином, на четырёх столбиках, под пологом из богатой чёрной парчи, чёрные вертикальные стойки поддерживают драпировку, столь же замысловато украшенную, как любые викторианские похоронные дроги, а у её подножия стоит огромный сундук. Кровать достаточно широка, чтобы вместить полдюжины — не спящих, — понимаю я, — хотя сейчас там лежат только два тела, свернувшиеся в позе эмбриона у одного края.

Пока певцы продолжают, двое приспешников Ирис подходят к кровати. Они поднимают одеяло, сваленное у подножия, закрывая мумифицированных обитателей; затем они берут шнуры, свисающие с основания каждой стойки, и прикрепляют к ним кандалы.

«Нет», — говорю я. «Нет!» Затем я пытаюсь укусить руку, которая тянется к моему рту с кляпом.

«Мамочка сказала не причинять тебе лишней боли, — объясняет Джонкилл. — Так что открой пошире, или…» — её другая рука хватает меня за пах и сжимает. Я задыхаюсь от боли. Сука. «Вот хороший мальчик!»

Когда они швыряют меня на покрывало, во все стороны вылетает облако вонючей пыли, висящее в воздухе таким густым, что я задыхаюсь и чихаю. Их нужно шестеро, чтобы удержать меня и