Желтый глаз - Ли Рэдфорд

быстрее даже, чем тогда, когда ее преследовали они – еще в самом начале, когда она не умела их выслеживать, охотиться на них и прятаться, когда их становилось слишком много, чтобы можно было дать им отпор. Она пронеслась мимо кофейни с выбитыми окнами, прохрустев по ковру из осколков стекла.

Мимо древнего паба с самодельной баррикадой из ДСП и пустых пивных кегов, связанных веревкой. Мимо итальянского ресторана, в котором его же работники поселились с началом эпидемии, чтобы присматривать друг за другом, и все семеро заперлись в единственной комнате над залом. Мимо католической церкви, погребенной за запертыми на висячий замок воротами, укрепленными поддонами и мусорными баками, чтобы зараженные не пробрались внутрь. Мимо начальной школы, игровая площадка которой по-прежнему была усыпана брошенными игрушками и играми, которые уже никогда не будут выиграны.

Кеста бежала по своему обезображенному району, впитывая его боль с каждым шагом, пока не добралась до входа в метро и двух солдат, дежурящих возле него с винтовками в руках. Она бросилась перед ними на колени и взвыла: в ее крике смешались и ярость, и страх, и паника, и скорбь.

Две красные точки впились в лоб Кесты.

– Прошу! Не стреляйте! – закричала она. – Это мой… Тим. Мой муж. Они добрались до моего мужа. Мой муж мертв!

Глава двадцать седьмая

У Тима была тяжелая ночь. Из глаз пошла кровь, как тогда, когда его только укусили. Несколько часов Кеста провела на грани истерики, думая, что каким-то образом заразила его повторно, потому что все его симптомы вернулись, чтобы взять реванш.

Пока он лежал, содрогаясь и стеная, а его лицо вытягивалось, складываясь в неестественные гримасы, будто лицевые кости двигались, подобно тектоническим плитам, она предположила, что, возможно, функции вируса уже усилились и она занесла новый модифицированный штамм домой на руках или на подкладке сумки и передала его Тиму через касание. Это было своего рода безумие, проявление ее паранойи, поскольку Кеста винила себя вообще за все. Она урвала час беспокойного сна, но к четырем уже была на ногах.

Квартира казалась свежей, будто была наполнена утренней росой, вероятно из-за того, что она оставила окна открытыми – хотела так унять жар Тима. У нее не было возможности поцеловать его перед уходом, поскольку стыд не позволил ей зайти в комнату. Но она видела его, видела, как он поднимал и опускал свободную руку, один, два, три раза, будто приветственно кому-то махал. Или подавал сигнал о помощи. Она оставила дверь в его комнату незапертой.

Кеста не думала. А учитывая, что обычно она мыслила со скоростью сто миль в час, постоянно просчитывая свои решения, изменяя их и анализируя, – следствие необходимости беспрестанно планировать каждый последующий шаг, потому что ты сомневаешься во всем, что делаешь, и даже в том, кто ты есть, во всем, кроме двух столпов своей жизни: любви и науки, – ее голова была тяжелой, словно она была пьяна.

Кеста брела мимо лондонского Тауэра куда медленнее, чем обычно, ее руки безвольно висели по бокам, она почти не смотрела вперед. Если бы не акры бесконечных бетонных мостовых да сверкающие офисные здания, город казался бы таким же безлюдным, каким мог бы быть в любой момент за последнее тысячелетие. Город был в ее полном распоряжении, так что она представила себя единственной выжившей. Казалось, именно этого она заслужила – окончить свои дни, будучи изгнанной живыми.

Рассвет называют золотым часом. Возможно, из-за лучезарного света зари. Может, потому что грядущий день лежит перед тобой, распростертый, нетронутый, готовый принять любую форму. Или потому что в этот крошечный отрезок времени между ночью и днем случается настоящая магия. Этим утром, несмотря на янтарное свечение, мерцающее над рекой, на открытое небо, разгорающееся до глубокого синего, и на всепоглощающее спокойствие, Кеста не чувствовала ничего, кроме непреодолимого ужаса. Она опасалась этого дня еще до того, как наступил рассвет, потому что слишком многое могло пойти не так.

Еще не было семи, когда она добралась до кампуса на станции «Стрэнд». Она приложила свой ключ-брелок на входе (раздался писк), затем поставила сумку в лоток, который отправился в разинутую пасть рентгеновского аппарата. Мельком увидела лишенное цвета изображение, содержимое ее сумки в разрезе: ключи, кошелек, скомканная запасная футболка. Она представила себя в компьютерном томографе и свой внутренний мир, который открылся бы, если бы она легла туда для осмотра. Человек, разрезанный пополам: самые глубокие слои плоти, мышц и сухожилий обнажены, изрешетившая ее тело вина также выставлена напоказ.

«Предательство пациента дало метастазы. Крошечные затемнения по всему организму».

– Хорошего дня, – сказал охранник, махнув ей рукой, чтобы проходила.

В помещениях уже кипела работа. Двое мужчин в защитных костюмах прошли мимо нее по коридору, когда она направлялась в раздевалку. Наверное, менялась смена.

Вдруг она осознала, как, должно быть, выглядит: волосы грязные, растрепанные, свисают патлами. Она вообще смотрела на себя в зеркало с прошлого вечера? Кеста сильнее вжалась в стену и ускорила шаг. Наконец, она вошла в раздевалку и бросила сумку на пол. Покопалась в ней, нашла расческу, провела ею по волосам, собрав их сперва в хвост, а затем – в пучок. Кожное сало отлично зафиксировало прическу.

Она уже собиралась переодеться в рабочую одежду и натянуть на голову пластиковую шапочку, когда заметила свое отражение в свежевымытых зеркалах. Кожа вокруг глаз воспалилась, за ночь на щеках, казалось, проступили новые капилляры и зигзагами растянулись от подбородка к вискам, ярко выделяясь на фоне припухшей кожи. Недостаток сна, избыток выпивки. Белки глаз – розовые. Вся кровь в ее теле, видимо, поднялась к поверхности, будто Кеста готова была вот-вот взорваться.

Двери распахнулись, и вошла Кук.

– Кеста, еще так рано. Я не думала… – Она осеклась, сорвала с лица маску и прижала ее к груди одной рукой, а другую протянула к Кесте. – Кеста, Лив не справилась.

Фраза, которую люди используют, чтобы избежать мрачной реальности смерти. «Не справилась». Словно жизнь – это вечеринка, которую ты организовал, а кто-то не справился вовремя с работой и потому не смог прийти.

Кеста ощутила безграничную печаль, которая потянула ее за руки и за ноги, прижала к полу. Она ухватилась за раковину обеими руками. Сделала глубокий вдох и повернулась к Кук.

– Отведи меня к ней.

Лив лежала на боку на металлической каталке. Она уже остыла, но еще не окоченела. Кеста просунула руку в перчатке под живот обезьянки. Другой придержала ее голову и притянула к себе, укачивая, как ребенка. Затем заплакала. Громкие,