Фантастика 2026-138 - Анастасия Макарова

агенты меньше других скрывали свои страхи и орали как резанные, когда кто-то из стражников делился новостями. Иногда они действительно шушукались как малые дети в подземельях, с глазу на глаз, но уж слишком редки были такие случаи.

– В таком случае нам не стоит продвигаться слишком далеко на запад. Аутеркар, как самое укрепленное место, станет отличной базой для Западного крыла армии Освобождения, но чем дальше мы продвигаемся, тем тяжелее остальной армии поспевать за нами. Нужно время на перегруппировку.

– Если уж ты подобным образом спрашиваешь моего мнения, Жован, то я с тобой соглашусь. Северо-западные форты, в виду своей близости ко Второму материку, просто кишат стражей. Не побоюсь сказать, что до трети всей армии может находится именно там, близ Версова, Портиса, Лакемака и Уиленота. А Колоний там практически нет. – ответил Максвелл, поглаживая длинную спутанную бороду.

– Резонно. Солдат! – рявкнул Жован, подзывая своего помощника. – Скажи отрядам, стерегущим стены, чтобы начали окапываться здесь. Остальные – следуйте согласно карте к другим поселениям и обрушьте на них гнев народа Пятого материка. Всё западное и юго-западное направление должно быть захвачено. Направляйте подступающие отряды, рассредотачивайте их по местности, проведите линию – Аутеркар наш последний рубеж, за который заходить пока не стоит.

– Будет исполнено, командир! – крикнул солдат и стремглав помчался по лестницам на улицы города.

– Максвелл. – сказал уже много спокойнее Жован. – Надо устроить вашу встречу.

– Я уж думал, что ты поставишь меня впереди отряда! – ехидно проговорил Макс.

– Поставлю, когда передашь свои записи лично в руки королеве Мирабель. – не менее ехидно ответил Жован и подхватил под руку старика.

Максвелл был слаб. Насколько бойкими были его речи и насколько сильным было его стремление, наконец, окончить мучения своего народа, настолько же хилым и дряблым было его тело. Он едва держался на ногах, и без посторонней помощи совсем не разбирал дороги – годы заточения в темнице сделали своё дело, и ослабшие глаза, позабывшие дневной свет, щурились и плотно смыкались от каждого лучика солнца, что был ярче, чем тусклый огонь свечи или далёкий отблеск факела. На все попытки разузнать у него, как же в таких невыносимых условиях он смог протянуть так долго, что рубеж в сотню лет был преодолён им с удивительной лёгкостью, Максвелл отвечал молчанием. И не просто молчанием – каждый такой вопрос он игнорировал, одаривая спросившего болезненно угрюмой миной, от которой становилось жутко.

Высушенный, тощий, замотанный в грязные обмотки старик, который молча сверлит тебя невероятно осознанным взглядом, за которым скрывается, вероятно, не менее ужасная тайна, которую он вряд ли кому-то сможет раскрыть – таким его описывали встреченные по пути солдаты Армии Освобождения. И появление Макса среди воинов королевы произвело поистине великое впечатление, во многом ещё и потому, что Макс начал меняться.

Как только Жован, в окружении своей свиты, выпроводил названного отца из тюрьмы, то люди, что впервые смогли увидеть почти что мифического персонажа из прошлого, были в ужасе: в их головах родилось упрямое предубеждение, что уж если один из величайших алхимиков прошлых лет не смог победить свою старость и вышел из этого сражения дряхлым и немощным человеком, то уж королеве, явно менее опытной в искусстве сотворения зелий, приходится сейчас ещё хуже. А может быть, это и вовсе блеф, и королева всё-таки не дожила до момента великого восстания.

Макса такие подозрительные взгляды выводили из себя, во многом потому, что он чувствовал недоверие и страх, которые исходили от солдат. В такие моменты он открыто проявлял свой вздорный характер и не упускал возможности прикрикнуть на солдат, которые смотрели на него с наибольшим сожалением:

– Я знаю о чём вы думаете, трусы! Знали бы вы хоть часть, малейшую часть! Нечем заняться? У вас есть миссия, так прекратите таращить зенки и займитесь настоящей работой! Вопросы жизни и смерти оставьте тем, кто разбирается в них уж явно получше вашего!

А Макс разбирался. Запертый в клетке, одинокий, брошенный на произвол судьбы, он потратил все эти годы отнюдь не на самобичевание и уныние. В его голове роились мысли. Мириады мыслей, направленных на одно – разгадывание секретов. Часть написанного Падшим Принцем он давно переписал на чистые листы бумаги, но все те неразгаданные зашифрованные послания, что отпечатались у него в памяти, не давали ему покоя. В какой-то момент все стены его "нового дома" были усеяны почти невидимыми глазу царапинами, которые Максвелл выводил маленькой стальной пуговицей. Все безобразные и до крайней степени непонятные стишки, афоризмы, песни, текста; картинки и грубые наброски; кусочки карты, вырезанные и вклеенные в тетрадь – всё в какой-то момент нашло своё место на шершавой каменной стене, скрытое от глаз надзирателей и стражников.

Макс думал, что у него есть всё время на свете, чтобы разгадать так много из этих загадок, как только получится, пока жизнь не покинет его бренное тело. Но чем больше он углублялся в сознание Принца, тем легче ему было читать меж строк, задом наперёд, выискивать "ключи" для разгадки шифров, складывать из обрывков целую картину. И чем больше секретов запретной алхимии он узнавал, тем более ясным становился его будущий план. Он был уверен – жизнь не покинет его тело в этой проклятущей клетке, потому что он знает, как обмануть смерть. Надо лишь добыть самые простые вещи, которые ни у кого не вызовут подозрений, и сделать из них нечто, что навсегда изменит его самого...

За те несколько дней, что гружёные людьми повозки мчались от Западных пределов обратно к южным лагерям, Максвелл преобразился. Но виной тому были не сытная и жирная еда, не обилие свежей воды и вина, не долгий и беспробудный сон. Таинство, которое Максвелл сотворил с самим собой, давало свои плоды, и к тому времени, как на горизонте замаячили первые захваченные южными отрядами города, он самолично схватился за поводья и мчал лошадей всё быстрее. Глубокие морщины на его лице, сухая растрескавшаяся кожа, дрожащие руки, слабые ноги – всё это ушло в небытие, стоило только Максу выбраться из грязной норы на яркий солнечный свет.

Такие явные метаморфозы ставили в тупик и Жована, и его подопечных. Им стало казаться, что Максвелл, сбрасывая оковы старости, изменяется не только внешне, но и в глубине себя. Заносчивый, злобный и жестокий старик словно заворожённый твердил, что его час близится, что время, отведённое ему в этом мире, заканчивается, "как будто песочные часы, наконец,