Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

отвага, напор, неумная энергия дали толчок к низвержению тираний. Коринф, Трезена, Эпидавр, Мегалополь, Аргос, Флиунт. Ахеяне один за другим признавали правоту идеи Арата, сбрасывали тираническое иго и объединялись со своими братьями, чтоб отныне не уступать ни Афинам, ни Фивам, ни даже Спарте. Арат возвеличил Ахейю, чтоб возвеличить всю Элладу, Арат погубил Спарту, чтоб погубить и Элладу.

Арат… Он сражался, верно, в пяти десятках битв и бессчётное число раз руководил союзом ахеян. Его имя было на слуху столь часто и столь долго, что никто уже не мог представить Элладу без Арата. Как сам Арат не мог представить себя без Эллады. И вот прошёл слух, что Арат умирает. И никто не желал верить этому. Никто, даже враги Арата.

А меж тем Арат умирал. Окружавшие полагали, что это — всего лишь болезнь, что сопутствуют старости, и лишь сам Арат знал, что это смерть. Он чувствовал холодное дыхание Танатоса, видел, смежив веки, чёрное мельтешение погибельных крыл. Видел…

Он знал, что это — смерть. Он знал больше — знал, откуда она пришла. Таврион, ближайший из слуг Филиппа, назначенный губернатором Пелопоннеса. Он позвал Арата на пир — приглашение, от которого не отказаться. Стол был обилен, вино — восхитительно. Но первый кубок показался Арата слегка горьковат. Потом это ощущение прошло, и сикионец посчитал, что горечь ему лишь почудилась. Посчитал…

Но через несколько дней у него начали холодеть члены, а в руках, прежде жилистых и сильных, поселилась противная дрожь. Тогда-то Арат и вспомнил о странной горечи, что ощутил, осушая кубок, поднятый в его, аратову честь. Ему приходилось слышать, что александрийцы, желая избавиться от ненавистного им человека, пропитывают дно килика тонким слоем яда, какой неразличим на свету и моментально втягивается вином. И ничего невозможно доказать. Ничего…

И Таврион теперь присылал гонцов, участливо осведомляющихся о здоровье Арата. Он торжествовал, подлый выкормыш царя Филиппа, отравивший по повелению своего господина неугодного македонянам старика. Торжествовал…

Арат прикрыл полою гиматиона стынущие ноги и поёжился. Ему было холодно. В последние дни он постоянно зяб, и ни вино, ни шерстяной плащ не могли согреть слабеющее тело.

Смерть подкрадывалась к нему, и Арат старался думать о ней спокойно.

В последнее время он вообще много размышлял. Прежде жизнь, насыщенная событиями и заботами, не оставляла ему времени на раздумья. Он действовал, порой опрометчиво, ибо не имел достаточно времени, чтобы размыслить, но никогда против веления сердца. И вот теперь Арата терзали сомнения. Ему вдруг начинало казаться, что все, что он делал, что считал праведным делом, таковым не являлось. Он с юных лет жаждал свободы, мечтая освободить эллинов от власти тиранов и сплотить перед лицом тирании ещё более худшей — иноземной. Он устраивал заговоры и перевороты, начинал войны и командовал сражениями. Он сделал для Эллады так много, как никто другой из современников, и вот теперь Арата начинали мучить сомнения: а прав ли он был? По верному ль пути он повёл своих соплеменников? Оправданны ли были те великие жертвы, что принесла Эллада на алтарь свободы, которой так и не обрела, по собственной воле подставив руки под македонские оковы? Прав ли он был?!

И сомнение скользкой змеёй посещало сердце Арата. Он вспоминал Клеомена, своего благородного врага, нашедшего смерть в далёком Египте. А так ли уж не прав был Клеомен, властью тирана уничтоживший продажную олигархию в Спарте? А разве он не желал объединения Эллады? Нет, Арат по-прежнему не любил Клеомена, царя, вынашивавшего мечту возвысить Спарту над соседями, как это было прежде, но теперь он оправдывал или почти оправдывал его. По-своему Клеомен был прав. Он желал величия Спарте, а чрез неё и всей Элладе, он был ярым врагом македонян, порабощающих эллинов. Да, он был и врагом ахеян, но неужели они не могли договориться — они, Арат, мечтающий о величии Эллады, и Клеомен, о величии Эллады мечтавший? Неужели не могли договориться двое, мечтавших о счастье для родины, лишь видевших это счастье разно? Неужели?

Или Деметрий из Фар. Арат не любил Деметрия. Тот слишком много мнил о себе, мало тревожась судьбою Эллады. Он был чрезмерно дерзок на слова и поступки, любил покрасоваться собой. В нём не было величия истинного государственного мужа, пышным одеждам и громким словам предпочитающего мудрость, заботу о согражданах и бескорыстие. Но разве Деметрий не был благороден? Разве не был отважен? Разве не желал счастья Элладе? Он пил за одним столом с македонянами, но разве Арат не пил с ними? И он ненавидел македонян, как ненавидел их и Арат — это не вызывало сомнений. Он ненавидел римлян. И, кажется, — Арат не был уверен в этом, — он желал о чем-то предупредить его, Арата, но не успел, ибо смерть пришла слишком незванно.

Странно, подумал Арат. Он был старше обоих: и Клеомена, и Деметрия, и пережил их. Они умерли молодыми, а он, Арат, был уже стар. Хотя, что значит стар? Вон Фокион отправился в Аид, разменяв девятый десяток. Лизимах в том же возрасте принял вызов Селевка и страстно бился, пока не был уязвлён острой сталью. Что значит стар? Нет, Арат не был старым, он стал чувствовать себя стариком лишь в последние дни, когда смерть дохнула в его сердце холодом.

Обидно, подумал Арат. Обидно умирать вот так не ко времени, не закончив множества дел, значимых не только для себя, но для многих. Обидно, что твои убийцы переживут тебя. Таврион будет всё так же нашёптывать своему господину гнусные сплетни, а Филипп… Этот вчерашний юноша, не лишённый образования и ума, но чуждый всякого благородства, принесёт немало бед эллинам. Сейчас он заключил союз с Ганнибалом и думает о том, как высадить фалангу на италийских равнинах. Ахеянам не удастся отсидеться в стороне, а, значит, они будут вынуждены выступить против Рима. Арат не любил Рим, сердцем чувствуя в нём державу, что не успокоится на завоевании Италии и близлежащих островов. Но при том он не мог не отдать должное могуществу римлян, их сплочённости, организованности, жертвенности. Вот если бы все эллины были бы столь благородны и благоразумны, как римляне, тогда ни Македония, ни Сирия, ни Египет не сумели бы угрожать Элладе. Если бы!

Арат вдруг обнаружил, что у него нет ног. Потянувшись, он ощупал правую голень. Она была холодна, словно лёд, и не ощущала прикосновения пальцев. Это была смерть, теперь уж точно смерть. То же самое, как известно, чувствует испившие цикуты. Только та действует быстрее. Яд