Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

слишком многого требовал от тарентийцев. В конечном счёте, он оставил Италию, предоставив Тарент собственной судьбе. Таренту пришлось смирить гордыню и заключить с Римом мир. Римляне благоразумно не стали наказывать враждебный город, ограничившись уничтожением его стен. Тарент сохранил свободу, но за это был вынужден признать себя союзником Рима со всеми вытекавшими из этого обязательствами. Отныне Тарент не мог самостоятельно вести дела с другими государствами и обязался жертвовать частью доходов в том случае, если Рим в этом нуждался.

Немудрено, что тарентийцы не испытывали к Риму любви: побеждённому несвойственно любить победителя. Немудрено, что римляне не слишком доверяли Таренту: победителю не следует доверять побеждённому. Потому, когда в Италию вторгся Ганнибал, сенат позаботился о том, чтобы тарентийцы и подобные им не взбунтовались. К тому времени Тарент уже отстроил с позволения Рима стены и превратился в крепкий орешек, способный обломать зубы любой армии. Гавань города была обращена к Африке и Балканам, отчего он был лакомым куском для карфагенян. О лучшей базе для флота пунам трудно было и мечтать. И не только пунам. Здесь могли бросить якорь не только карфагенские пентеры, но и македонские триеры, ибо Филипп давно обещал высадить свои полки в Италии, требуя лишь безопасной гавани.

Потому римляне решили подстраховаться. По решению сената в Тарент был введён немалый числом римский отряд, а несколько десятков тарентийцев из самых уважаемых фамилий, отправились погостить в Рим. Гай Ливий, поставленный командиром гарнизона, цинично заметил тарентийским сенаторам:

— Мы обменялись. Вы отдали всего тридцать парней, а получили взамен целых три тысячи. Один к ста в вашу пользу! Хороший обмен!

Отцы города благоразумно промолчали.

Тем временем события развивались не в пользу Рима. Римляне терпели поражение за поражением, от них отшатнулись многие из союзников. Среди горожан поползли разговоры о том, что настало время сбросить римское ярмо.

Сначала об этом тихонько шептались, потом начали говорить в полный голос. В Таренте хватало честолюбцев, жаждавших прославить своё имя. Подобных всегда в избытке. Останавливало лишь одно: всем было известно, что римляне скоры на расправу. И участь заложников, обменянных на гарнизон, будет незавидной.

Быть может, Тарент так и прожил бы эту войну, колеблясь между неприязнью к Риму и страхом пред ним, но вмешался случай. Послом Тарента в Риме был некий Фалея, человек уже в годах, но по характеру дерзкий и предприимчивый.

— Бездействие старит! — любил поговаривать Фалея. — Бездействие томит.

Бездействие и впрямь томило посла. Рим стоял на пороге могилы, а Таренту никак не удавалось присоединиться к похоронной процессии. А ведь на помины и раздачу наследства будут приглашены лишь участники похорон. Фалее хотелось насладиться бесчестием Рима. Времени у него было в переизбытке, денег тоже хватало. Посол затеял дерзкое дело. Он решил освободить заложников и вернуться с ними в Тарент. Вот тогда у тарентийцев будут развязаны руки, вот тогда — держись Рим!

Как было сказано, денег у Фалеи хватало, и дерзости ему было не занимать. Заложники содержались нестрого, их охраняли всего два стража, которых Фалея подкупил, для верности напоив вином. Когда часовые уснули, заложники выскользнули из города и устремились на юг, избегая больших дорог, где был риск напороться на римский дозор.

Римляне хватились беглецов лишь с рассветом и тут же снарядили погоню. Тарентийцев настигли и приволокли в город. Здесь их прилюдно высекли, после чего сбросили с Тарпейской скалы.

— Чтобы другим неповадно! — торжественно объявил сенат. — Да не повторится больше позор Капуи!

Признаться, римляне почти не обратили внимания на это происшествие — сущую, в их представлении, безделицу. Стоит ли забивать голову размышлениями о судьбе нескольких тарентийцев, когда идёт речь о судьбе Города? Совершенно не стоит!

Но в Таренте рассудили иначе. Казнены были достойные граждане — из виднейших семейств. Мало того, казнены они были позорно, за малую вину. А, значит, позор падал на весь город. Нет, Тарент не поднялся против Рима, как это сделала Капуя: три тысячи солдат стоили больше, чем тридцать тысяч безоружных горожан; но неприязнь, какую тарентийцы испытывали к римлянам, обратилась в настоящую ненависть. Отважнейшие юноши Тарента составили заговор с тем, чтобы передать город в руки Ганнибала.

Их было не так уж много, всего тринадцать, но для подобного дела тринадцати оказалось достаточно. Заговорщики связались с Ганнибалом, раскрыв ему свой замысел. Признаться, Ганнибал был в восторге — не от того, что у него появилась возможность заполучить столь богатый и важный для него город; просто план, какой придумали тарентийские юнцы был столь хорош, что ему позавидовали б самые искушённые заговорщики. Этот план был до простоты гениален!

На всё про всё требовалось не более месяца. Заговорщики не устраивали ни ловушек, ни засад и даже не собирались по ночам для тайных совещаний. Они попросту вдруг стали ходить на охоту, чему римляне, стоявшие на стенах, не препятствовали, ибо тарентийцы были парнями щедрыми и без сожалений одаривали часовых то оленьей ногой, а то и целым кабаньим боком. Дошло до того, что римляне позволили удачливым охотникам пользоваться потайной калиткой, чего те, собственно, и добивались.

Как только заговорщики убедились, что всё готово, двое из них: Филемен и Никон отправились к Ганнибалу.

— Дело сделано, теперь дело за тобой! — сказал карфагенянину Никон.

— И пусть Рим погибнет! — прибавил бледный от волнения Филемен.

Ганнибал пристально оглядел юношей, единственный глаз его пронзал тарентийцев насквозь: Пуниец был вправе опасаться ловушки. Но взор гостей был столь чист, а ненависть, звучавшая в их словах при упоминании Рима, столь искренна, что Ганнибал решил рискнуть.

— Хорошо, мы сделаем это на третью ночь.

Подозревая, что в его лагере немало шпионов, Ганнибал сказался больным. Лекарь добросовестно готовил ему микстуры, какие Ганнибал столь же добросовестно выливал в отхожее место. К вечеру третьего дня он приказал Махарбалу приготовить к походу десять тысяч воинов: всадников и легковооружённых пехотинцев.

Едва стемнело, отряд покинул лагерь. Воинам было приказано не задавать лишних вопросов и не шуметь. Шедшие впереди дозорами нумидийцы истребляли всех встречных. Диверсию надлежало провести в полной тайне. К полуночи карфагеняне подошли к Таренту, где их уже ждал Филемен.

— Ты и впрямь славно поохотился! — воскликнул Ганнибал, увидев тушу громадного вепря. — Какой гигант!

— Это поможет нам! — ответил юноша. — Никон уже ждёт.

С этими словами Филемен запалил потайной фонарь, и через несколько мгновений со стены блеснул ответный огонёк.

— Один отряд пусть идёт туда, — Филемен указал рукой туда, где мелькнул огонь, — а второй — за мной. И не беспокойся, — прибавил юноша, видя сомнение Ганнибала. — Мы не предадим, и всё закончится