Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Арат натянул гиматион повыше на зябнущие плечи. Ногам тепло уже было ни к чему. Им уже было всё равно. Едва Арат подумал об этом, как мысли прыгнули в сторону, унося за пределы небольшой сумрачной комнатушки, его последнего пристанища.

Жизнь, она прожита. Прожита достойно. Он не мог упрекнуть себя ни в чём или почти ни в чём. Он не лгал, не предавал, не убивал без нужды. Он даже ни разу не изменил жене, хотя та и заслуживала того. Он не брал мзду, не лжесвидетельствовал, был милосерден и щедр. Никто не мог уличить Арата в неблаговидном поступке. Никто не мог упрекнуть его. И ему самому не в чем было упрекнуть себя. Разве что Клеомен! Проклятый Клеомен, приходящий в последние дни во снах! Он скверно улыбался и манил Арата пальцем. Он звал за собой. И невидимая рука сдавливала горло, и Арат задыхался, просыпаясь в холодном поту. Он отирал рушником мокрую голову и боялся забыться вновь. Когда же он засыпал, Клеомен возвращался, и вновь улыбался, и вновь манил. Проклятье! Арат чувствовал почти вину перед спартиатом. Ведь после него, Арата, останутся сын и внуки, от Клеомена не осталось никого. Все его родные нашли смерть в далёком Кемте. Все!

Горло сдавило. Арат сглотнул, пытаясь протолкнуть внутрь комок, но тот перекатывался, подобно каштану. Тогда Арат потянулся к стоявшему подле килику с подкрашенной вином водой. Он с трудом сделал глоток, а когда ставил килик обратно, обнаружил, что рука плохо слушается его. Руки тоже были холодны, в чём Арат убедил, дотронувшись до пылающего лба. Пора бы Тавриону прислать гонца справиться о его самочувствии.

Арат, преодолевая себя, хрипло рассмеялся. Звуки вылетели из глотки сухими, мёртвыми толчками, больше похожими на отрывистый кашель. На стену полетели сгустки крови.

— Воздаяние за дружбу с царями! — еле слышно выдавил Арат.

Гиматион сполз и лежал на полу, но у Арата уже не было сил поднять его.

Поднатужившись, Арат позвал слугу. Тот явился на зов лишь после третьего окрика.

— Вина и писца! — прохрипел едва слышно Арат. — Ему пришлось повторить свою просьбу, прежде чем слуга понял.

Он ушёл, а Арат бессильно откинулся на подушку, жёсткой примятости которой он не чувствовал, ибо тело уже отказывалось повиноваться. Левая рука не шевелилась, а правой Арат несколько раз провёл по залысинам на лбу, дабы пригладить взлохмаченные волосы. Вошёл слуга с подносом, на каком стояли два киафа и кратер, в каком слуга намеревался смешать вино.

— Налей чистого! — прохрипел Арат.

На лице слуги отразилось изумление: все знали, что Арат-сикионец никогда не пьёт несмешанное вино, но спорить слуга не осмелился. Он подал Арату кубок вина, и тот, приняв непослушной рукой, поднёс кубок к губам. Умирающий сумел сделать лишь два глотка, после чего кадык отказался проталкивать влагу внутрь, а пальцы бессильно разжались. Ударившись об пол, килик разлетелся брызгами вина и обожжённой глины. Слуга испуганно отпрянул. Арат попытался улыбнуться ему, но лицо исказила уродливая, жуткая гримаса. Словно оскал самой смерти, являющей воочию свой безобразный лик.

Слуга попятился, намереваясь позвать близких Арату людей: жену, сына, невестку.

— Стой! — выдавил Арат, невероятным усилием воли выталкивая наружу слова. — Писца! Одного его! Я хочу сказать свою волю…

Слуга поспешно выскочил. На этот раз он был более расторопен и вернулся буквально через мгновение в сопровождении секретаря Арата. Предводитель ахеян взглядом приказал писцу сесть подле его ложа и прошептал:

— Пиши!

У него достало сил произнести несколько фраз — всё, что, помимо бренного тела да дел, остаётся после человека. В этих нескольких фразах, своём завещании Арат проклинал Филиппа и Тавриона, просил принести покаянную жертву за Клеомена из Спарты и Деметрия из Фар и страстно молил сограждан никогда не воевать с Римом. Странное завещание, какое несказанно оскорбит Филиппа, когда тот узнает о нём.

Арат вытолкнул из себя последнее слово и бессильно распростёрся на подушке. Он уже не чувствовал ни ног, ни рук, ни тела. Язык уже не повиновался ему, горло всё сильнее стягивал невидимый обруч, прерывающий дыхание. Лишь глаза ещё могли видеть мир. Лишь глаза…

Вот сердце стукнуло в последний раз, и в глазах Арата блеснул ужас, сменившийся странной умиротворённостью, поразившей стоящего на коленях у ложа писца. Слуга, стоя в дверях, испуганным криком звал родных господина. Они уже спешили на зов, и Арат мог слышать их шаги. Последним усилием воли он заставил себя улыбнуться — гримаса, застывшая на уже неподвижном лице. Писец поймал движение глаз, обращённых вверх — к небу, а потом они застыли. Застыли…

А комната уже заполнилась людьми и рыданиями, и сын Арата провёл рукой по холодеющему лицу отца, закрывая упрямо обращённые к небу глаза.

— Он не дожил всего дня до наступления осени! — сказал он, не подозревая, что слова его станут страшным пророчеством, ибо последний день будет принадлежать Филопемену, последнему герою независимой Эллады, а потом на землю Эллады сойдёт осень, овеянная плавным кружением римских орлов.

Кончалось лето, и дни стояли солнечные и тёплые, в дыму лесных гарей. Но в эту ночь шёл дождь — долгожданный и благодатный. В эту ночь умер Арат, один из последних великих мужей Греции. В эту ночь шёл дождь…

9.5 Взятие Ганнибалом Тарента

Рим никогда не отличался церемонностью со своими союзниками: добровольными или вынужденными. Особенно вынужденными, что некогда были побеждены и с тех пор затаили в сердце своём неприязнь к Вечному городу.

Подобным союзником был Тарент, город древний и славный. Основанный лишь на полстолетие позже Рима парфениями[6K7], Тарент издревле считался одним из могущественнейших городов Италии. Потомки лакедемонян, тарентийцы были надменны с соседями, угрожая им словом, а если требовалось, и войной. Они не отличались миролюбием и были людьми воинственными, нападая на соседние города и дикие народы. Они воевали много и со вкусом, приглашая полководцев из Эллады и Македонии, наградив родной город грозной славой.

Когда Рим начал своё победоносное шествие на юг Италии, Тарент стал тем самым городом, что решительней прочих воспротивился экспансии надменных латинян. Другие, всякие там кротонцы, метапонтцы или петелийцы безо всякого сопротивления признали главенство Рима, то гордые тарентийцы не стали мириться с властью латинян. Это они призвали на помощь Пирра, который основательно потрепал нервы римлянам, уже уверовавшим в непобедимость своего оружия. Но Пирр оказался непостоянен, бросаясь из одной авантюры в другую, а кроме того он