Два князя - Кирилл Малышев

Ростислав, прищурился, внимательно изучая незваного собеседника. Худое, измождённое лицо выглядело усталым и болезненным. Кривой, не единожды ломаный нос. Впалые щёки, подчёркивающие худобу. Редкие, мышиного цвета волосы, едва прикрывающие маленькую, круглую голову. Несмотря на удручающий внешний вид, он мало-помалу начал замечать в этом выпивохе знакомые черты.

– Федька…

– Ага, я, – радостно подтвердил мужичок. – Признал всё-таки?

Пользуясь заминкой Ростислава, он быстро, трясущимися руками взял со стола бутылку и, налив в стакан медовухи, в два глотка осушил его. Отрыгнув, удовлетворённо утёрся рукавом.

– Я вот тебя сразу узнал! Ты что тут делаешь?

– Проездом, – односложно ответил Ростислав.

– Проездом? – с сомнением переспросил бродяга. – Я бы на твоём месте после того, что тогда случилось, сюда носа не казал.

Не упуская момента, он снова схватил бутыль и до последней капли перелил её содержимое в стакан.

– Но ты, я вижу, не пропал, – выпив, заключил он. – Молодца!

Ростислав молча сделал жест кабатчику, указав на пустые сосуды. Тот, поднявшись, принёс ещё медовухи и второй стакан. Расплатившись, мужчина налил себе и давнему знакомцу.

Когда Ростислава подбросили на порог местному охотнику, деревня встретила его с настороженностью и недоверием. Живущая уединённо община, состоящая из людей, подозрительных к чужакам, не приняла мальчика.

Со временем он стал объектом всеобщего недовольства. В селе было принято винить парнишку во всех проблемах и неудачах. Если сбегал хряк из хлева, сразу говорили, что это подкидыш открыл калитку. Если в сохнущей на заборе рыболовной сети обнаруживалась дыра, все знали, что это нашкодил именно он. Даже если у кого-то падал ветхий, давно клонящийся к земле забор, в хулиганстве обвиняли найдёныша.

Приёмный отец, хоть и был работящим человеком, имел склонность к выпивке. Наслушавшись жалоб от соседей в этом же кабаке, он иногда мог отвесить пасынку оплеуху. А иногда – того больше. Гораздо больше.

У Ростислава был лишь один товарищ – Федька, парень простоватый, можно даже сказать, глупый, но добрый. Он был сыном местного колёсного мастера, и его семья считалась в деревне зажиточной.

С Федькой они вместе ходили на рыбалку и за грибами. Иногда парень, несмотря на строгие запреты матери, подкармливал товарища сдобными булками и пирогами, которые она пекла. Хотя ему и доставалось за то, что он выносил еду из дома, приятель делал это, не ожидая получить что-либо взамен.

– А тебя не узнать, – наконец произнёс Ростислав. – Выглядишь паршиво. Что случилось? Пьёшь?

Хотя Федька и был его ровесником, сейчас этот высохший, побитый жизнью пьянчужка казался дряхлым стариком.

– Пью, когда есть что. А когда нет – не пью, – пожал плечами бродяга. – Отец мой помер, а вскоре и мать за ним. Помнишь её? Семейное дело на мне осталось. Да вот только после нашествия Великий тракт совсем опустел. Колёса стали никому не нужны. Работы нынче нет.

Федька сделал несколько больших глотков.

– Я было женился. Да вот только как деньги, что от отца остались, потратили – жены и не стало. Хвостом вильнула, и нет её! – с горечью усмехнулся он. – Вот и живу теперь один, бобылём.

– А хата что? Хата-то осталась?

– Сгорела летом. Я по пьяному делу свечку опрокинул, так сам чуть не помер. Хвала Владыке, Митька-кузнец вытащил.

– А он жив ещё? – хмуро осведомился Ростислав.

– Кто? Митька-то? Да жив, конечно. И он жив, и Егорка-рыбак жив. Помнишь, как он тебя за свои сети лупил ивовым прутом? Рука у него была тяжёлая! Потом приходилось в холодном ручье лежать, чтобы струпья сошли.

Федька кивнул в сторону стойки и, пригнувшись к столу, понизил голос:

– А это знаешь кто? – он показал пальцем на клюющего носом молодца. – Свельки-кабатчика сын. Ох, и вредный же чёрт!

Ростислав понял, откуда знал его. В тяжёлых, грузных чертах узнавалось сходство с его отцом, который владел заведением в давние времена.

– А Борис? – стараясь скрыть интерес, будто невзначай, осведомился Ростислав.

Федька прищурился, смерив его взглядом. Не спеша взял бутылку и, налив себе, выпил.

– И Борька жив, – покачав головой, ответил он. – Работал на лесосеке, но прошлым летом несчастье у него случилось. Валили дерево, да оно возьми и не в ту сторону упади. Так отдавило ему ноги. С тех пор и не ходит.

– И где же он живёт?

– Как где? – удивился Федька. – В твоей хате и живёт!

– В моей хате? – Ростислав сжал стакан в кулаке.

– Ну да, – кивнул бродяга. – Своей-то у него не было, вот староста, прими его Зарог, и решил, что, раз он от тебя вред понёс и не осталось в избе никого, пусть он её себе и забирает.

Ростислав тяжело выдохнул, ощущая, как жар поднимается к лицу.

Если и был во всей Радонии человек, которого он по-настоящему ненавидел, то это был Борька. Новость о том, что тот теперь стал хозяином в его старом доме, взбесила его. Он стиснул зубы, стараясь подавить гнев.

– Значит, у тебя ни работы, ни жилья? – пытаясь отвлечься, снова спросил он. – Что ж ты делать-то собираешься? Так ведь и подохнуть недолго.

Федька, уже порядком захмелевший, хитро усмехнулся, услышав вопрос. Оглянувшись по сторонам, он наклонился к собеседнику и очень тихо, чтобы никто не услышал, прошептал:

– А я в бандиты пойду.

– В бандиты? – хохотнул Ростислав. – Ты ж трясёшься весь! Небось, меч не удержись. Кому ты там такой нужен?

– Да, в бандиты! Завтра утром и отправлюсь. – Мужичок не обратил внимания на насмешливый тон знакомца. – Там всех берут, кто ни придёт.

Было видно, что Федька совсем пьян. Разомлев в тепле, он как будто растёкся по столу, обмяк и сидел, почти опустив веки. Покрытая редкими волосами, похожая на лесной орех, голова безвольно склонилась к столешнице.

– А хоть знаешь, где их искать-то? Разбойников этих.

– Знаю, – засыпая, пробормотал он.

– И где же?

Федька, зевнув, окатив Ростислава удушливой волной перегарного смрада.

– Слыхал я… Ик… Что головой у них Мишка-разбойник… И сидит… Ик… Этот Мишка в Ротинце, – икая, сообщил он. – Туда и двину!

– В Ротинце, говоришь? В разрушенной крепости?

Мужичок не ответил. Совсем обессилев, он нашёл в себе силы лишь кивнуть перед тем, как упереться покатым лбом в стол. Через мгновение он захрапел. Из беззубого рта на покрытую пятнами сосновую столешницу полилась слюна.

Поглядев на него, Ростислав медленно встал.

– Пусть поспит тут до утра, – сказал он сонному трактирщику, снова протянув пару медяков.

Затем, аккуратно запахнув плащ, решительно направился к выходу.

Снаружи царила ледяная стужа, и ветер безжалостно хлестал по щекам. Рваные облака стремительно неслись по мрачному небу,