Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Об этом и сказал Эвтидем, царь с лицом безвременно состарившегося пастуха.

— Парны могут выставить вдвое конного войска и пять тысяч гоплитов, вооружённых как греки.

Эти слова не смутили стратега.

— Ходят слухи, с заката идёт царь Сирии. Парнам будет не до нас.

— Как и нам не до парнов. Ведь, покорив их, Сириец примется за нас. И нам придётся особенно нелегко, если парны без боя покорятся ему.

— Вот именно. Поэтому нам следует договориться с парнами, но сделать это так, чтобы те признали себя нашими союзниками, а не мы — их.

Эвтидем засопел и отёр пятерней бугристую шишку носа. Царь страдал от редкого недуга, неподвластного лекарям, воздух с трудом проходил через заросшие диким волосом ноздри.

— Аршак[6K14]слишком высокомерен.

— Аршак — да, но его сын Артабан юн. Ему потребуется время, чтобы закрепиться у власти, и всё это время он будет уступчив.

— Друг Менандр, ты говоришь так, будто Аршак уже мёртв! — захохотал порядком подвыпивший Дамоклид. Поговаривали, что он был из старого рода бранхидов — потомок милетских жрецов, когда-то предавших свой город во власть персов и бежавших из страха перед возмездием в дальние пределы Персидской державы. Завоевав Согдиану, Александр разрушил город бранхидов, повелев истребить злое семя, но некоторые из рода спаслись и служили впоследствии новым владыкам. Про Дамоклида ходили слухи, что он — внук едва ли не самого главного бранхида, и Дамоклид сих слухов не отрицал, ибо сама причастность к таинственному клану давала незримую власть его имени, заставляла считаться с ним, простым офицером не только товарищей по оружию, не только знатнейших вельмож, но даже царя.

— Никто не вечен. — Менандр оторвал и медленно, — могло показаться со значением медленно, — надкусил сочную виноградину. — За исключением разве что звёзд. Но и они, случается, гаснут.

Похоже, Эвтидему, не понравились эти слова, да и сам разговор, затеянный Менандром.

— Оставим в покое звёзды. Скажу так, нашей державе была бы выгодна смерть старого Аршака, но он жив и, насколько мне известно, отменно здоров. За обедом, как говорят, он съедает седло барана, на ужин — телячью ногу. Ударом кулака Аршак валит быка. Ничто не говорит о том, что он намерен отправиться в Аид!

Менандр засмеялся, пьяно, но смысл последующих слов его был вполне трезв.

— Важно, чтобы развитие событий определяло не безликое что, но кто. Мне нужен конь и верный спутник. Не пройдёт и луны, как я привезу столь желанное царю известие!

На том пир и закончился. Разговор больше не клеился, и уставшие гости, не сговариваясь, начали зевать, так что царю не оставалось иного, как подняться и, попрощавшись, уйти, давая тем самым знак, что теперь каждый может идти почивать. Вскоре за столом остались лишь Дамоклид и Менандр. Хитро поблёскивая масляными от сытости глазками, помощник полюбопытствовал у стратега.

— Ты и впрямь намерен отправиться к парнам?

— А почему бы и нет?! — с оттенком вызова откликнулся Менандр и ласково, словно женщину, погладил свою неразлучную трость. — Хочешь со мной?

— А почему бы нет?! — засмеялся Дамоклид.

Поднявшееся над подёрнутой дымкой линией горизонта солнце застало двух всадников на пути в Антиохию Маргиану. Они скакали, убегая от солнца. Люди молчали, сосредоточенно глядя вперёд, на чётко очерченную линию обратного горизонта; кони вминали в песок свои ломкие тени…

Счастливчик

Жизнь и смерть Поликрата, баловня судьбы[6K15]

(между Западом и Востоком)

«…счастье никогда не остаётся подолгу на том же месте, и насколько большей удачи достигают люди, настолько большую зависть богов они возбуждают».

Геродот. История

Море было безмятежно спокойным. Оно светилось зеленоватой синью, точь-в-точь как камень с нежным профилем Афродиты, таинственно мерцающий в перстне Поликрата. У тирана не было вещи более дорогой. Это была удача — его Удача. Но ради того, чтобы испытать судьбу, следует поступиться даже Удачей. Поликрат не без труда стянул перстень с пальца и швырнул его в море. Телохранители охнули, один из них бросил щит, намереваясь прыгнуть вслед за сокровищем господина. Поликрат остановил его властным движением руки и велел возвращаться.

— Итак, Анакреон, я обманул судьбу, — говорил он тем же вечером, сидя у жарко пылающего очага с бокалом вина. — Я расстался с Удачей ради того, чтобы доставить радость богам. Разве это не глупо? — Не дождавшись ответа, Поликрат лихо опрокинул содержимое бокала в рот. — Да будет так!

Анакреон не слушал тирана, пьяно бормоча вдохновенные строки, которым суждено было стать классикой греческой лирики.

Что же сухо в чаше дно?

Наливай мне мальчик резвый.

Только пьяное вино

Раствори водою трезвой.

Мы не скифы, не люблю

Други, пьянствовать бесчинно,

Нет, за чашей я пою

Иль беседую невинно.

Прошло несколько дней…

Геродот утверждает, что началом всему было письмо Амасиса. Но, может быть, этого письма и не было. Как не было и всей этой истории…

Кемтский корабль прибыл в гавань Самоса в полдень. Низкобортное, приспособленное больше для плавания по спокойной речной воде, нежели по морю, судно долго плыло меж длинной вереницы торговых и боевых кораблей, прежде чем нашло свободное место. Завизжала флейта келевста, повелевая замедлить темп. Весла плавно вонзались в воду, короткими толчками продвигая корабль к обшитому брёвнами пирсу. Вот барабан умолк, и раздался короткий свист. По этому сигналу гребцы разом опустили весла на воду, и корабль замер. С кормы полетел причальный конец, с носа упал медный разлапистый якорь. Два матроса подняли толстую кедровую доску и перебросили один конец её на пирс. Корабль соединился с землёй, царский гонец мог исполнить данное ему поручение. Сойдя на берег, гонец отправился к дворцу Поликрата, возвышавшемуся посреди Астипалейского плато.

Стража беспрепятственно пропустила посланца Амасиса, Поликрат не замедлил принять его. Кемтянина провели в одну из верхних зал, откуда открывался великолепный вид на гавань. Поликрат предпочитал эту залу прочим. Здесь он проводил долгие часы, наслаждаясь лицезрением своего могучего флота и беседуя с друзьями и проксенами. При появлении посланца Поликрат привстал с высокого, покрытого искусной резьбой и позолотой кресла и осведомился о здоровье своего брата, великого правителя Кемта. Гонец, как и положено по обычаю, произнёс пышную, подобающую случаю фразу, после чего тут же перешёл к сути дела.

А она излагалась в письме. Гонец передал Поликрату папирус и отступил на пару шагов, замерши в почтительном ожидании. Поликрат не