Странная Вилма - Лора Лей

полосатые, виноград, персики… Говорят, вагоны придумали со льдом, так не портятся плоды там, доезжают быстрее, чем по воде или обозами. И коней особенных продают, и посуду яркую… Да всего, чего душа пожелает, успевай только деньгу отстегивать!

Нет, хорошо, что государь-император дороги железные повелел проложить повсюду… правильно.

* * *

Подобные разговоры, буде они произнесены, могли бы слышать пассажиры одного из редких на этом последнем маршруте вагонов 1-го класса, эдаком диве среди прочих глухих грузовых собратьев, километр за километром двигающихся по воле машиниста в сторону станции Синью в предгорьях Тянь-Шаня.

Вагон цепляли от самой столицы то к одному составу, то к другому, если пассажиры решали где-то остановиться на пару дней или ночей. С путешественниками начальники станций были вежливы и предупредительны, угождали важным персонам, потому как имелось у едущих особое распоряжение с подписью Его Величества, которым повелевалось оказывать пассажирам всякое содействие и комфорт доступный обеспечивать.

Уж сколько опосля слухов ходило, что за странные те пассажиры, но единого мнения у работников дороги так и не сложилось. Но кое-что отметили все: семья непростая, потому что и письмо, и встречали их с почестями (видел кто-то) у Улькэны (сразу и не выговоришь), что на озере Балхаш, хешегто (казаки местные) хунтайджи (царя местного, опять же) Тэмушина, забрали с собой, и велено было вагон на запасные пути поставить и беречь пуще глаза…

Ну и проблем гости никому в пути следования не доставили, хоть и ехали то ли с собаками, то ли с волками и с баааальшущей птицей… Воистину, у богатых свои причуды: арендовать цельный вагон и ехать в «Тьму таракань» с детьми и стариками! Блажь, не иначе. В копеечку, видать, влетел вояж-то … И чего людям дома не сидится?

Глава 65

Вилма Ивановна Штурц-Алтаева, дама зрелая и приятная во всех отношениях, хоть и необычная, сидя на крепенькой послушной лошадке, вглядывалась в сине-зеленую даль, вдыхая чистый, травяно-пряный воздух прибалхашской степи, и мягко улыбалась, радуясь красоте окрестностей, простору и предстоящей неспешной поездке на восток, к алтайским лесам, на родину мужа.

Позади три недели путешествия через полстраны на поезде с чадами и домочадцами, питомцами, багажом и думами о былом. А вспомнить было что…

* * *

…Отец Викентий, оповещенный радостной Матреной об интересном положении барыньки, долго и недовольно бухтел, поминая несдержанность молодежи и очередное введение ими его, святого отца, во грехи тяжкие, связанные с необходимостью ускорения «курса молодого бойца», то есть, обучения неофита-степняка основам православия, дабы свершить таинство брака между горячими торопыгами раньше предполагаемого времени, чтобы хоть в малой степени соблюсти необходимые для сего великого действа приличия. Короче говоря, пока пузо у барыни на нос не полезет. Ох уж эта молодежь…

Будущие родители, ошалевшие от новости о предстоящем пополнении, на все ворчания батюшки кивали китайскими болванчиками, сияли медными самоварами и лыбились глупо, не сдерживаясь и не таясь. Ну что ты будешь с ними делать? Пришлось венчать — срочно, но торжественно.

Григорьево гуляло два дня, съев откормленного бычка, телегу пирогов, выпив пару бочек хмельного пива и охрипнув от здравиц в честь молодоженов.

Первенец четы Штурц-Алтаевых, черноволосый девятифунтовый смуглокожий младенец, огласил раннее утро первого дня лета громким криком, свидетельствующим о его воинственном духе и телесной мощи, поэтому нарекли его Батыр («богатырь»), в миру Борис («наследник», «волк»).

На удивление хорошо справившаяся с рождением такого крепыша тридцатилетняя первородка Вилма Ивановна (вот что постоянные занятия спортом и прекрасная экология делают!) физически оправилась быстро, но от послеродовой депрессии сбежать не смогла: на некоторое время стала жутко слезливой и мнительной, ребенка с рук не спускала, ела как не в себя, чтобы молока обжорке хватало, считала сына самым красивым созданием на свете, и однажды, в очередной раз заливаясь слезами то ли от иррационального страха за младенца, то ли от нежности к нему же, то ли от гормонального дисбаланса в собственном организме потянуло ее на откровенность… В общем, рассказала она мужу о том, кто она есть на самом деле…

Чонэ не подвел жену: глаза не таращил, проклятьями не сыпал, а просто подхватил на руки, закружил по избушке, где они уединились на лето по ее просьбе в компании сына и зверей, и поклялся любить её пуще прежнего. Вилма растаяла, разрыдалась… и избавилась от депрессии, вернувшись к своему привычному поведению.

Да, она не превратилась в банальную курицу-наседку внешне, но внутри все же трепетала над ребенком, переживала за мужа и близких, боялась за будущее своей семьи, просто сдерживалась, позволяя себе слабости только в одиночестве — чтобы никто не расстраивался из-за неё. Она же всегда была сильной, спокойной и уверенной! Просто не думала, что способна на вот такие чувства…

Странно ей было самой за собой наблюдать, но, невзирая на забредающие в голову тревоги и опасения, попаданка Зуева каждый день благодарила неведомые силы за возможность жить так счастливо, как ей прежде и не снилось…

* * *

Второго сына Вилма Ивановна родила через два года, третьего — еще через полтора, чем поразила и себя, и окружающих. Но больше детей у супругов не было — возраст все же дал о себе знать, наверное, несмотря на вполне хорошие физические показатели организма матери и желание обоих родителей. Вилма с Чонэ (при крещении получившем имя Григорий — Гирей же) приняли волю богов смиренно, будучи рады тому, что имели.

Тимур/Тимофей и Оюун/Иван уступали первенцу по массе, но повторяли старшего в остальном — были похожи будто близнецы, отличались любознательностью и способностями к наукам, росли спокойными, хотя могли доставить мелкие хлопоты взрослым своими детскими проказами и авантюрами, а еще — в меру балованными многочисленными няньками — как двуногими, так и четвероногими.

* * *

Последних в баронском доме стало поболе, при чем, если пополнение у пары банхаров было предсказуемо, то внезапно потяжелевшие волкосуки преподнесли хозяевам прямо-таки сюрпрайз!

Как уж они с самцом Бата (сильный) снюхались, как с самкой Бури (темная) договорились о мирном сосуществовании в гареме, никто из людей не узнал, но плоды этой неожиданной связи с некоторых пор бегали по двору, слушались команд хозяев, развлекали обитателей дома своими забавными потасовками и являлись предметом ежедневных наблюдений и записей о характере экспериментальных особей — для проснувшегося в Вилме кинолога-любителя.

Семейная жизнь и погружение в материнство отодвинуло планы баронессы о возможном выведении новой (для этого мира) породы служебных собак на отдаленную перспективу, хотя все свои мысли по этому