Странная Вилма - Лора Лей

полноценной дороги в Великую степь, было весьма и весьма востребованным. Особо критики и читатели отмечали иллюстрации непрофессионального художника Евгения Колычева, поразившие своеобразной манерой письма и фотографической точностью деталей, что привлекло к нему внимание владельцев типографий (лучше поздно, чем никогда) — молодой управляющий Григорьева получил предложение известного издательского дома Сатина поработать над оформлением ряда романов, трудов про животных и детских книжек.

Евгений не изменил решению не становиться профи от холста и кисти, но заказы принимал и получал от этого как моральное, так и материальное удовлетворение. Он вообще после возвращения на родину считал свою жизнь очень удачной, рисовал для души и изредка — по просьбе знакомых баронессы, в остальном преемник пана Адама занимался баронским хозяйством, каллиграфией и планировал однажды посетить Европу. Вот только жениться не хотел категорически.

* * *

Еще один человек приходил на ум Вилме, пока они пересекали Великую степь — Ильхан… Сын бессменного садовника Ильяса, бросившийся в омут авантюр, в Григорьево не вернулся…

Родители, как показалось Вилме, чего-то подобного от него и ждали, выслушали Евгения, рассказавшего о путешествии и решении сына, поплакали, да и приняли ситуацию. Ильхан остался при Тэмушине, впоследствии женился на одной из дочерей его советника, остепенился и с оказией передавал письма в Россию, что живет хорошо и всем доволен. Что ж, каждому своё.

Кстати, во время краткой остановки в поселке на озере Балхаш, Вилма и ее сопровождающие видели и Ильхана, и Таалая, многодетного отца, счастливо женатого на отчаянной Байме, и вдовствующую княгиню Сайну, и ее сноху, молчаливую красавицу Тангалак…

И, конечно, хунтайджи Тэмушина Эрдэнэ, чуть постаревшего, даже заматеревшего, но по-прежнему степенного, черноволосого и по-восточному хитроумного. Они поговорили вполне мирно, посмеялись, вспоминая прошлое, похвастались детьми (у Тэмушина было трое девочек и мальчик — от второй жены, хм), поделились подарками и планами…

Вилме понравилась Тангалак и ее дочери (хорошенькие как куколки!), и в душе баронесса пожалела эту молодую красивую и сдержанную женщину, сидящую с холодным спокойствием напротив льстящей и льнущей на глазах недовольной свекрови к их мужу, равнодушному Тэмушину, Айгуль (вот же пройдоха!). Но говорить ничего не стала, хотя заметила пристальный взгляд бывшего князя на себя (реакцию, что ли, вычислял?) и его настойчивые вопросы относительно их с Чонэ жизни (когда подвыпили и расслабились, а женщины, кроме Вилмы, удалились).

«Все-таки не понять мне восточный менталитет, не понять» — констатировала баронесса поздно ночью, лежа в объятиях уставшего мужа и в который раз радуясь, что именно его она когда-то выбрала — не задумываясь и не сожалея. Не смогла бы она, как Тангалак, молчать и терпеть, нет, не смогла бы… Не так воспитана, увы.

«Жаль, что обратно придется снова сюда заезжать… Зато родня Чонэ жива-здорова, Таалай сказал. Я ж, если честно, побаивалась, сколько лет прошло… Ладно, повидаемся и домой! А Тэмушин… Господь с ним! Чужой монастырь — чужие правила. Спать надо, поутру выдвигаемся».

Глава 67

Как в огромной степи найти того, кто нужен? Да Бог его знает! Может, также, как и в австралийском буше — неведомым для иных народов способом? Вилма вспомнила фильм (вот ведь причуды памяти!) «Крокодил Данди», когда на ночную стоянку главных героев картины вышел молодой парень-бушмен, пожаловавшийся, что опаздывает на сбор племени, и в ответ на вопрос журналистки, как он не блудит в темноте, ответил, что просто думает о дороге …и идет, куда надо.

Примерно так было и здесь: Чонэ вел свой маленький караван по степи на восток уверенно, словно по встроенному GPS, и спустя десять дней путешественники увидели юрту с красным флажком над крышей, дымок от костра и пасущихся неподалеку овец. И тогда мужчина сорвался в галоп!

А Вилма поняла: он скучал, страшно скучал и по родине, и по родителям… Не то, чтобы она раньше об этом не думала или не догадывалась — было, было… Но так очевидно? И сердце женщины сжалось, заныло, слезы подступили к глазам, и охватило душу чувство вины перед мужем… Она-то жила в привычных условиях. А он прятал глубоко тоску по дому, старался не показывать ее, не расстраивать родных. Эх-ма…

Сыновья же с радостными криками рванули за отцом, благо, в седле держались уверенно — им было весело! Мальчишки вообще воспринимали поездку как необыкновенное приключение: все им было интересно, все любопытно настолько, что ни жалоб, ни капризов, ни еще чего детского они себе не позволяли.

Впрочем, они в принципе были послушными и не по годам вдумчивыми и степенными. И заслуга в этом, по мнению баронессы, в большей степени принадлежала именно её мужу и их отцу. У супругов Штурц-Алтаевых случилась некая переадресация ролей: за дисциплину, учебу, труд отвечала мать, а за нежность и ласку — отец. Такой вот необычный тандем они с Чонэ собой являли.

При этом, дети одинаково любили обоих родителей, почитали и слушались почти беспрекословно. Была ли Вилма действительно «не матерью, а ехидной?» Нет, конечно! Сыновей она обожала до дрожи, просто… так и не поборола привычную публичную сдержанность. Но сложившийся ритуал сказок (разговоров) на ночь, поцелуев перед сном и утренних крепких объятий не пропускала никогда! Это было… Да она сама спать не смогла бы, если бы не погладила сыновей по черноволосым головкам, не вдохнула запах их тел, не услышала маленькие секретики и планы на утро, и не искупалась бы в щемящей сердце любви и благодарности судьбе за такие ее дары — драгоценных детей и мужа…

* * *

Едигей и Солонго, не ожидавшие появления таких гостей на своем пороге, далеко не сразу поверили собственным глазам: мальчишки и Вилма успели догнать Чонэ, спешиться рядом с юртой, а пара пожилых супругов все еще стояли столбами и, округлив глаза и рты, форменным образом пялились на визитеров, даже не осознавая, кажется, кто перед ними.

И только когда гости, следуя примеру Чонэ, опустились на колени и поклонились хозяевам, Сологно отмерла, завыла, залилась слезами, бросилась поднимать сына, метнулась к внукам, потом к снохе, опять к сыну…

Следом за женой пришел в себя и князь: трясущимися руками обнял Чонэ, что-то бормоча, заикаясь и вытирая украдкой слезы, провел по лицам немного растерявшихся мальчишек, которых судорожно вертела обезумевшая от радости Солонго, медленно подошел к Вилме:

— Здравствуй, Вилма-хатун… Как…? Вы…

— Да вот …собрались и приехали… Не помешаем? Нас много… — от переполняющих её чувств, порожденных столь эмоциональной встречей, Вилма несла пургу, грубо говоря, но это же простительно?

Едигей глянул на