Время живое и мертвое - Роман Голотвин

шагнул за ним, стараясь не дышать. От пролома несло едкой химической вонью и уже тянулись, искрясь, дорожки, волноводами разматываясь по стенам. Мерцала сквозь дым уродливая кромка дыры. Пролезая и стараясь не задеть края, Мишка заметил наконец крошечных светящихся муравьев. Они уже начали ремонт, заращивая нарушенную целостность ворот.

В буферной зоне было черным черно и ругался Часовщик. Мишка, сам не зная зачем, закрыл глаза – все равно же не видно ничего – и вдруг ощутил комнату, большую, многоугольную. Увидел не глазами, а как-то иначе. Наслоения словно контурно висели в темноте, проглядывали углы, стены, круги на полу справа и слева светились, еще один терминал стеклянно мерцал посередине. Часовщик в темноте прошел мимо него и шарил по стене, пытаясь, видимо, найти дверь, которая была с другой стороны, метрах в двух. А за дверью… Щербинин вздрогнул. Сквозь ниточки контуров за стеной распускался огромный цветок. Так казалось сначала, и не глазами он это видел. Что-то вырастало из недр башни, выворачивалось, пульсировало, как фонтан, который то становится слабее, то поднимается. Генератор был за этой стеной!

– Правее, – крикнул Мишка. – Еще… И терминал на пять часов сзади.

– Не так быстро, – сказал знакомый голос сбоку.

Мишка запоздало дернул головой, но получил такой оглушительный удар в левую скулу, что реальность гулко ухнула и завалилась набок.

Он не видел вспышки, залившей буферную зону, перекрученных жгутов огненной дуги, пляшущей в руках Часовщика, размазанных силуэтов стражей в нагретом воздухе. Он падал и падал в пропасть, и светлое пятно неба становилось все меньше, и так обидно было падать, когда почти все получилось. У них был отличный шанс что-то сделать.

– Да что уж такого вы могли сделать? – спросил кто-то сбоку.

В падении спиной вниз есть преимущество. Ты видишь, как небо удаляется, почти лежишь на воздухе и можно повернуться, как минимум повернуть голову. Мишка сделал это и увидел Евгения, тоже падающего рядом. Улыбка у него все-таки была мерзкой.

– Могли, – сказал Мишка. – Не знаю, много могли сделать. Генератор спалили бы.

– И что? У нас еще есть.

– Ну тогда башню эту, Долгулдурскую, раздолбали бы, – мстительно сказал Щербинин, отворачиваясь.

– Да ладно? – удивился Евгений. – Ты не знаешь? Ты серьезно не знаешь, зачем сюда пришел?

Мишка всхлипнул и открыл глаза. Болело все, и сильнее, чем раньше. Бок ломило. Кажется, он чувствовал сердце ребрами, и боль эта стекала ниже, к бедру, к колену, которое разрывало пульсирующими болезненными вспышками. Болела скула, и была она в два раза больше, так что краем глаза он даже видел распухший желвак. Плечи занемели и не слушались, что-то холодное сжимало руки, и до пола было так далеко, словно он смотрел из-под потолка.

Рядом стоял Евгений, совсем такой же, как тогда, в кофейне. Нагловатый, уверенный в себе, ухмыляющийся, аж снова захотелось дать ему в зубы.

– Да-а-а, печаль, – сказал он. – Я и правда думал, что ты Буратино. Ч-ч-черт, ты почти убедил меня. Так уверенно все делал, словно цель у тебя была. Напугал нас всех, не знали, что и думать. Даже Сережа не смог тебя переубедить, хотя и пытался. Правда, Сереж? – спросил он куда-то в сторону.

Мишка двинул головой, это далось болезненно, но он увидел Часовщика. Тот лежал на боку, нелепо подогнув одну руку под себя, а второй все упирался в пол, но она соскальзывала. Часов на предплечьях и запястьях у него не было.

– Сережа у нас молодец, – продолжал Евгений, глядя на Мишку, – такую работу проделал, сомневался, но привел тебя сюда за ручку, а зачем, не знаешь? И я не знаю. Ты ведь у нас кто? Никто. И звать тебя никак. Ноль. Глупый ребенок с хрониксом на руке. А Сережа так не думал. О нет, он был уверен, что если сдаст тебя, мы возьмем его назад.

Он подошел к Часовщику и наклонился над ним.

– Ты же хотел назад, да, Сереж?

Часовщик хотел что-то сказать, губы его шевелились, но Мишка не слышал ни звука. Это было так страшно: тонкие губы с запекшейся кровью, шевелящиеся беззвучно; рука, все пытающаяся зацепиться за что-то. Глаза смотрели на Мишку, черные, во всю радужку. И еще страшнее было сказанное Евгением.

– Ты, Михаил, наверное, все удивлялся, откуда он знает так много? Про генераторы, про источники, про нас и про время свое истинное. А откуда столько хрониксов на руках, он не рассказывал? Ну конечно нет. И как он проектировал стражей и ищеек, и сам ловил таких, как ты, идеалистов-дурачков, которые думали, что хроникс на руке дает право что-то решать.

Он неприятно засмеялся и подошел к Мишке вплотную.

– Даже сегодня, по дороге сюда, на каждой точке нулевого горизонта он оставлял тебя нам, надеялся, что заберем, а сам сидел и ждал. А мы не забирали, – в глазах у него промелькнуло что-то лукавое. – Мы все думали: что происходит? И тогда он потащил тебя прямо сюда. Но вот беда: предателей нигде не любят. Потому что предавшие однажды обязательно сделают это снова.

Мишка все смотрел на Часовщика, как тот пытается перевернуться и все шепчет что-то. Как это было возможно? Как он не понял и не почувствовал? Зачем нужно было все это? Живот скрутило острой болью, так что дыхание пропало. Он скривился, через силу вдохнул. Горло сдавливало, кружилась голова. Что он там говорит? Что шепчет?

Часовщик выглядел плохо. Рука еще пыталась найти опору, скребла скрюченной кистью. Половина лица уже посерела и стягивалась, сжимаемая судорогой, но губы все шевелились… Хрип стал громче.

– Пр… ос… тое… – на выдохе еле шелестел Часовщик. – Прос… тое чис… ло…

Евгений присел над ним на корточки, тряхнул кистью, и на ней вспыхнул шар. Лепестки его раскрылись, выбрасывая вверх из ладони ослепительно белую спицу.

– Простое число, Сережа, это не ты. Хватит уже твоих бредовых теорий. Угомонись. – Евгений с размаху воткнул спицу прямо в грудь Часовщику и повернул против часовой стрелки. Старика выгнуло дугой, но он тут же обмяк и повалился на спину безвольной куклой. Лицо его расслабилось и перестало быть острым и жестким.

Мишку затрясло.

– Зачем? – еле выдавил он. – Сейчас-то зачем?

Мирклит выпрямился и подошел к Щербинину. Лицо уже не было ни веселым, ни издевательским. Никаким не было.

– Затем. Его время кончилось. А сейчас кончится твое. Да отпусти ты его, – сказал он кому-то за спиной Мишки. – Ненавижу говорить, когда он сверху смотрит.

Холод и тиски, сжимавшие руки и плечи, пропали. Щербинин рухнул на пол и сразу почувствовал тело. Ноги, колено, руки, горящие там, где их