Время живое и мертвое - Роман Голотвин

Черная и рыхлая временная ткань толчками выплескивалась из него, и уже потом ее колебания гасили фидеры и разгоняли по уровням преобразующие фазовращатели. Эти термины ничего не говорили Мишке, он просто мысленно повторял их. Потом взялся за ручку двери.

В пустой комнате на столе лежали часы. Невзрачные, металлические, со знакомой надписью «Электроника 5». Были они такие нелепые, с серенькими мигающими цифрами, тонким корпусом. На секунду ему стало их даже немного жаль. Потом он вывалил всю связку часов на стол, выбрал самые мощные, насколько он помнил по рассказам Часовщика, большие «Командирские». Открутил безель против часовой, защелкнул коронку, а потом прижал их циферблатом к электронным часам.

Сначала ничего не происходило. Потом завибрировал пол, (он почувствовал подошвами кроссовок), запахло горелым, и между циферблатами заискрило. Повалил дым. Электроника завибрировала и поползла по столу, но Мишка прижал к ней «Командирские», навалился всем телом и держал, держал, держал, пока не почувствовал, что наступила тишина и прекратилось дрожание. Поднял горячий корпус часов и повернул к себе циферблатом. Ни царапины не было на хрустальном стекле. На столе, раздавленные и мертвые, лежали обломки электронных часов, с торчащей и наполовину раскрошенной платой с микросхемами.

Как он спустился вниз, точно не помнил. Глухота и усталость навалились на него, руки и ноги стали ватными. И к тому же здесь не было привычных лестниц, а хитрыми дисками перемещения он пользоваться не умел. Поэтому просто подошел к одной из дверей и подумал: «Мне нужен лифт». Двери открылись. Он даже не сразу сообразил, что это лифт из его дома, кнопка четвертого этажа с выковырянным светодиодом и нацарапанной наискосок надписью «Оля дура». Просто нажал единицу и привалился к стенке, закрыв глаза. Лифт гудел, помигивали плафоны под потолком. Он ничего не чувствовал, кроме жуткой усталости и боли. Прижимая к груди часы, он вышел в пустой и гулкий нижний зал «Циферблата». В середине росли деревья, стояли конструкции, анфилады лестниц-террас, и над всем этим высился огромный многометровый циферблат – потолок. Сейчас он был черным. Щербинин побрел к выходу.

Снаружи все так же густо валил снег, словно хотел поскорее похоронить все, что произошло.

Возле больших стеклянных дверей стоял охранник. Или швейцар. Мишке было в общем-то все равно, он не приглядывался к форме, просто шел, и когда тот открыл электронным ключом дверь и распахнул ее, предлагая выйти, Щербинин не очень удивился. Рассовал часы по карманам, в штаны, в пуховик, везде, куда можно было. Вздохнул и вышел под снег. Ни одного стража не увидел на площади перед башней.

Сначала ветра не было, но он объявился, стоило отойти от здания метров на двадцать. По периметру Циферблата шла большая белая ребристая дуга, до нее снег никто не чистил, и Мишка оставил длинную цепочку следов, чтобы подняться к краю плавно уходящей вверх площади. Отсюда было видно мост, леденцово-синим блестевший на фоне белой реки, огни набережной, высотку «Рэдиссон-отеля». Над Москвой расцветали гроздья салюта, который за снежной завесой казался нарисованным. «Е-мое, Новый год же, – подумал Мишка. – Он наверное, уже наступил».

– Наступил, – сказал кто-то справа и сзади.

Щербинин оглянулся и увидел охранника, который открывал ему дверь.

– Тогда с Новым годом, – сказал он.

– Вы ведь не общались с держателями, Михаил, – не то спросил, не то утвердительно сказал охранник. Лицо у него было смутно знакомым, но сейчас вспоминать не хотелось. И одежда на нем была уже другая. Не форма охранника, не китель – что-то длинное, как балахоны стражей.

Мишка закрыл глаза, пытаясь разглядеть его внутренний облик, и не увидел рядом с собой вообще никого.

– Ловко как это у вас выходит. Правильно. Меня нет здесь, это проекция, – подтвердил человек в плаще. – Но зачем был этот театр? Держатели ушли три цикла назад, и возвращаться они не собирались. Я знаю это совершенно точно.

– Хотелось на роже его мерзкой удивление увидеть. Не смог удержаться. А он повелся, вот и… – Мишка смотрел на салют. – Знаете, в чем ваша беда? Очень грубо работаете.

– Всякий необходимо приносит пользу, будучи употреблен на своем месте. Женя – интегратор приличного уровня, а вы его так. Тоже не ласково. Впрочем, сам виноват, заигрался.

– Надо пересмотреть условия паритета, – сказал Мишка, глядя в небо. – Давайте остановим эту бессмысленную бойню.

– Нельзя пересмотреть то, чего нет.

– Можно, – спокойно сказал Щербинин. – Теперь есть.

Пауза повисла в воздухе, и снег, казалось, тоже налипал на нее.

– Вы никак не поймете, – мягко сказал человек в плаще, – истинное время – безумная штука. И оно не время в том смысле, как его понимаете вы. Поэтому от него вреда кратно больше, чем пользы. Особенно для планеты. Отрицательные хронокванты, которые вы называете мертвым временем, не уничтожают его, а только локализуют и не дают потоку терять стабильность. Нет никакой войны, никакого противостояния, повстанцев и империй. Никто ничего не захватывает. Это идеи держателей, что поток можно использовать и направлять. Но нет в этом никакого смысла сейчас. И мы не можем им управлять, только гасить его вспышки. Но если остановить сдерживание, мир захлестнут волны неконтролируемых событий и катаклизмов. Поэтому работают генераторы, один из которых вы так непредусмотрительно уничтожили.

– Я знаю, что умирают люди, – сказал Мишка, и голос его дрогнул. – Я знаю, что во имя вашей великой цели творятся такие вещи, которых быть не должно. Если во имя идеала приходится делать подлости, значит цена этому идеалу… Знаете, кто это сказал?

– Мы не люди, Михаил, не надо применять к нам вашу мораль.

Мишка усмехнулся.

– Именно поэтому надо пересмотреть условия паритета.

– Звучит как угроза, – в тоне мирклита послышалась ирония.

– Угроза в том, – грустно сказал Мишка, – что я даже не знаю, как себя контролировать теперь. Это же вы со мной сделали. Я теперь такой.

Щербинин повернулся и поднял лицо к башне. Снег мягко и мокро тыкался в щеки и лоб. В черноте внутреннего взгляда «Циферблат» выглядел как башня Дженга. Уложенные идеально цифровые блоки. Нули и единицы. Крест-накрест. Потом Мишка протянул руку и выбил два блока из основания.

Земля дрогнула. В хрусте сминаемых балок и перекрытий башня просела сразу на два этажа, и еще один гулкий удар тряхнул землю. Циферблат оседал и складывался внутрь себя. Середину башни заволокло дымом и пылью, и вся верхняя часть ухнула внутрь и вниз. Бу-бум-м-м-м-м! Этажи грохали и складывались, как сиденья на стадионе. Полыхали зарницы, облако мерцающей пыли потащило ветром в сторону, последний уровень упал вниз, еще раз содрогнулся бетон под снегом. Мишка открыл глаза. От светящейся башни