Время живое и мертвое - Роман Голотвин

– Теперь с тобой. – Евгений подошел вплотную, так что между их лицами оставалось не больше ладони. – Что же ты не спас своего друга? Ты же у нас Буратино, он напел тебе наверняка, что ты особенный, а у тебя не выходило ничего, верно? Потому что хроникс на руке – это даже еще не ключ от двери, а просто возможность к ней подойти. Зачем тогда эта беготня и игры, объясни мне? Вы серьезно хотели разрушить генератор? Но зачем? Генераторов двадцать восемь штук только на этот город, это же бред! Вы послали девчонку искать остальные, она нашла один, и что? Взорвать его должна была? Так нет же, взяли ее, сидит в отделе полиции. Что мне теперь делать с ней? Почему вы такие твердолобые все? Выморишь вас всех, как тараканов, а вы снова заводитесь!

Щербинин вспомнил Дашку, как она спала на диване, когда они с Часовщиком уходили. Тогда еще он верил во все эти сказки, простые числа и золотые ключики. Часовщик был так убедителен. Стало тоскливо и больно. Простое число! Это не ты, Сережа… Блин!

Евгений отступил на шаг. Встряхнул кистью, словно ему надоело ждать. Белый стержень выпрыгнул из ладони вниз, и вместе с ним сердце у Мишки пропустило удар. «Нет», – сказал он себе и закрыл глаза. Что-то хрустнуло: так удаляют зуб, хрустит словно внутри мозга, когда слышишь это не ушами, а через кость. А потом свет залил все вокруг, и мир выключили.

«Умер», – подумал Мишка и тут же понял, что нет, не так. Не умер, но и не дышит, потому что попробовал подышать и не понял, удалось это или нет. Медленно проступил вокруг мир, серый и незнакомый. Шершавые стены, полумрак и Дашка. Сидела и через ровные металлические прутья решетки смотрела прямо на него. Смотрела сочувственно, словно он накосячил, но ругаться ей лень.

– Мы пытались, – сказал он и не услышал слов.

Дашка качнула головой, и светлая прядка свесилась на щеку. Смотрела серьезно и словно чуть улыбалась.

– Это неважно, – сказала она, и он понял, но снова не услышал слов. – Важно стоять до конца. И приидет тот, кто взвесит и изменит. И будет мал в летах и слаб, но крепок духом. И одесную демон с ним, и нежить ошую. Ни светел, ни темен, ибо не ведает сил своих.

– Что это за фигня?

– Щербинин, сосредоточься. Не ведает сил своих! – у Дашки было такое лицо, словно он непроходимый тупица. – Ты сам говорил, что не понимаешь уже, кем ты стал. Но я-то знаю. Это все – морок, наслоения, назови как хочешь. Ты сам должен решить, кто ты. Ты настоящий. Простое число делится только на самого себя и на единицу.

– Погоди, – испугался Мишка, – ты говоришь так странно. Ты тоже умерла, что ли?

– Ну и дурак же ты, Щербинин, – сказала Дашка, расплываясь.

Тела не чувствовал, ничего не видел, но в какой-то момент словно начал падать, все быстрее и быстрее, пока падение не разогнало его до жуткой скорости. Он рывком вдохнул и увидел.

Увидел стержень в руке мирклита сложным и длинным ключом. И самого Евгения увидел не совсем человеком. Странной конструкцией из крошечных деталей. Ключ торчал из груди и это было… словно он не подходит к замку. «Я как кукла заводная, – подумал Мишка, – не надо меня заводить».

Хрустнуло еще раз, словно от макушки и до пяток он треснул пополам.

Мирклит дергал рукой, пытаясь выдернуть искрящийся стержень, но ничего не получалось. Внутри, в груди, словно заклинило все намертво.

«Я же не могу без часов, – подумал Мишка, и тут же сам себе ответил: – Я сам часы».

Он зажмурился и задержал дыхание, напрягаясь. И огромный механизм, частью которого являлось все существовавшее вокруг, и он, Мишка Щербинин, тоже, с лязгом и хрустом провернул шестеренки.

Мишка увидел удивление и испуг на лице Евгения. Приятно. И так непривычно. И невыносимо.

– Иллюзия власти искажает общую картину мира, – низким голосом сказал Щербинин и посмотрел себе на грудь, в которой по самую ладонь еще торчал сломанный светящийся ключ-клинок.

Шестеренки лязгали, входя в зацепление. Огромное колесо поворачивалось, связанное с десятками других. Хрустнуло и что-то сломалось снова.

Он ударил мирклита по руке. Не ударил даже, хлопнул. Рука разлетелась шариками, и они загремели, раскатываясь. Ч-черт, это было даже сильнее, чем часы! Мишка вынул ключ из груди, и тот сразу погас и развалился на две части.

Механизм щелкал, колеса, шестеренки и рычаги, спирали и передачи – так много, что не охватить взглядом, – двигались, крутились, страшно и неумолимо.

– Оставлять антиматерию в руках таких идиотов, как вы, было ошибкой, – сообщил он Евгению, еще понизив голос. – Технологию нельзя отдавать дикарям, но и вы не справились. Разжалован!

Он ударил мирклита в грудь с такой силой, что кулаки прошли насквозь.

Механизм раскручивался, и где-то внутри билось огромное огненное сердце, и пульс его золотыми текучими толчками двигал всю систему, питал ее и ею же наполнялся.

Все было и правильно, и горько, и больно, и по-настоящему. И больше всего хотелось раздавить этого гада.

Мирклит дергался, дыра в его груди осыпалась детальками внутрь и росла. Он крошился и все пытался кричать, но кричать было нечем и незачем.

Щербинин уловил движение сзади и повернул голову. Стражи, стоявшие за его спиной, ощущались как хрупкие пирамидки из кубиков. Он щелкнул пальцами по одной, по другой, и они развалились, гремя. Третья пирамидка успела метнуться вперед и разлетелась на кубики, сбитая ладонью.

Неумолчное тиканье достигло пика и пропало. Мишка выдохнул и словно ослабел сразу.

В буферной зоне было пусто. Нет, не совсем. В нескольких шагах распласталась на полу поломанная фигурка. Часовщик казался меньше, тоньше, несчастней. Будто высох, и вместе с жизнью ушла из него вся магия его стойкости, жесткости и величия. Остался человек. Оболочка. В груди стиснуло что-то больно и так обидно, что Мишка сморщился. В стороне на полу кучей лежали часы. Хрониксы. Хроногенераторы прямого действия, в том числе и дедовский, Мишка его сразу узнал. Сгреб с пола в охапку все, прямо с испачканными кровью ремешками и разорванными браслетами. Прижал к груди. Это все, что осталось ему в наследство.

Потом подошел к двери в поточный зал. Некоторое время наблюдал сквозь веки за танцующим фонтаном отрицательного хронопотока. Мертвое время даже выглядело мертвым. Генератор был один из самых мощных.