Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

Тамара мимоходом усмехнулась. Ничего… В Смольном, вроде бы, довольны. Значит, и руководство «Лентелерадио» будет лучиться доброжелательностью… Да не такое уж и вредное у них начальство. Привыкло, просто, исполнять и докладывать…

– Володя, ты здесь? – воззвала женщина, врываясь в монтажную.

– Володя зде-есь… – напевно откликнулся супруг.

Повесив пиджак на спинку кресла, он сидел перед пультом, водя глазами сразу по трём экранам. Съёмки «Алых парусов» не просто удались, «картинка» вышла шикарной!

…Вот на простор речной волны выплывает трёхмачтовый барк «Товарищ» – изящный белый корабль под целой копной алых парусов – тот самый, к которому тянула руки киношная Ассоль.

Курсанты из Херсонской мореходки привели его в Ленинград, обойдя вокруг Европы, чтобы вот эти мальчишки в строгих костюмчиках и девчонки в белых платьицах восторженно кричали с набережных, провожая школьную пору.

– Да-а… – растянул Максимов, с нотками зависти в голосе. – Такой выпускной забудешь вряд ли!

– Это точно, – Тамара нашарила столик и опустила на него сумочку. Быстро подсела к экранам. – Давай, прогоним интервью! – сказала она отрывисто.

Владимир кивнул, щёлкая клавишей, и толстые бобины закрутились, с шелестом перематывая чёрную видеоленту.

– Ты полчаса бродила по Дворцовой, – хмыкнул он, косясь на жену, – а в эту брюнеточку просто вцепилась! Я тут, без тебя, просмотрел… И, кажется, понял, почему именно тёзке ты сунула микрофон… Тамаре Гессау-Эберляйн! – с чувством выговорил Максимов.

– Эта «брюнеточка» не просто красива, – ведущая подпустила к губам мимолётную улыбку, – у неё совершенно медийная внешность… Глянь, как девочка вписывается в кадр. А как держится! Её нисколько не смущает телекамера…

Щелчок клавиши остановил мельтешение на экране, и в монтажную ворвался лёгкий, приятный смех интервьюируемой.

– … Нет-нет, я радуюсь вовсе не тому, что получила аттестат! – живо заговорила Гессау-Эберляйн, склоняя голову к плечу и позволяя пышным волосам виться, как им вздумается. – Просто сейчас у нас, у всех, начнётся долгий-предолгий экзамен на зрелость. Кто-то поступит в вуз, кто-то пойдёт работать, но нам всем придётся учить жизнь не по учебникам! И… ведь переэкзаменовки не будет. А школа… – оператор дал лицо девушки крупным планом.

– Стоп! – сказал Владимир, хмурясь. – Наваждение какое-то… Я же видел её! Но где? Как? Вот, память…

– Эх, ты! – хихикнула Тамара, плеснув ехидцей. – А кому Толик фото показывал? Забыл уже? – глядя на мужа, «поплывшего» на волнах недоумения, она рассмеялась в голос: – Ну?! Ну? Фотовыставка в Армавире! «Кадр-80»! Он ещё там приз отхватил!

Максимов звонко шлёпнул себя по лбу.

– «Лицо ленинградского комсомола»! – воскликнул он. – Ну, конечно! – и тут же пригвоздил жену: – Сама ничего не помнишь! В Армавире Толька совсем другое фото выставлял, а засветилась «брюнеточка» ещё зимой!

Максимова показала ему язык, дразня.

– Что, зацепила девчонка?

– Ты знаешь… Да, – медленно выговорил Владимир, снова давя на «PLAY». – Медийная внешность? Это есть. Но меня «зацепило» иное… Твоя тёзка ведёт разговор прямо как ты сама пятнадцать лет назад – резво, не зажато. С чувством, с толком, с расстановкой. И какая дикция! Я бы ей сразу поставил «пять» за сценическую речь…

– … А школа, – Девичье лицо на экране стало задумчивым и чуточку печальным. – Мы же не просто ходили на уроки, мы жили! И плакали, и радовались. Расстраивались за первые потери, гордились первыми успехами. Бывало, ссорились, дрались даже! И влюблялись! А выпускной… Он как веха. Мы тут всем классом собрались, а завтра разъедемся, разлетимся… Каждый пойдёт своим путём, но… – Тома обернулась к Неве, над которой колыхались паруса цвета зари. – Но мне очень хочется, чтобы на все наши дороги падал вот этот чудесный алый отсвет! Как привет от школы! Как напоминание о друзьях-одноклассниках, о наших учителях, о десяти годах, проведённых вместе!

– Это даже не ответ! – Максимов возбуждённо щёлкнул пальцами. – Это выступление, законченное и талантливо сыгранное!

Тамара внимательно посмотрела на него, упустив короткое прощание с «тёзкой». Экран заняла концертная площадка. Потом певицу в облегающем платье вытеснили вальсирующие пары… Ясность дня сменилась синевой сумерек – и над Петропавловкой распустились пламенные соцветия фейерверка.

Но Владимир как будто не замечал смены дня на выпуклых экранах.

– Гессау-Эберляйн… – выговорил он, мечтательно щурясь. – Звучит, как фамилия остзейского барона!

Тамара насмешливо фыркнула.

– Скорей, как охотничий клуб в Шварценау! – возразила она, пряча невысказанную колкость. – Или как ресторан в Висбадене…

– Причём тут ресторан? – насупился Максимов.

– А такому ценителю женской красоты, особенно среди брюнеток, – Максимова демонстративно поправила белокурые пряди, – положено знать, что «Гессау эберляйн» в переводе с немецкого означает «Гессенский кабанчик»!

– К-кабанчик? – растерянно пробормотал Владимир.

– Ага! – с удовольствием подтвердила Тамара. – Серенький такой, полосатенький… С пятачком.

Похлопав короткими ресницами, Максимов деланно возмутился:

– Ты на что намекаешь, Том? Да, меня «зацепила» эта твоя тёзка, но влечение тут совершенно ни при чём! Если я и думаю о ней, то лишь в одном смысле – профориентации! Ферштейн?

– Йа, йа! – хихикнула супруга. – Натюрлих!

– Монтируем, – обиженно буркнул супруг.

Подумав, Тамара встала – и обняла его за плечи, перегибаясь через спинку кресла.

– Прибью когда-нибудь! – сказала она задушевно, и чмокнула мужа, куда смогла дотянуться – в темечко.

– Отелло в юбке… – заворчал Владимир, отмякая.

– Вообще-то, в брючном костюме! – нарочито возмутилась женщина. – Модном, между прочим!

Мгновение спустя она была притянута и оцелована.

Вторник, 15 июля. Утро

Рижское взморье

Тома, голая и босая, невесомо пробежала к двери и распахнула створку настежь. Ещё неяркие лучи мигом облизали девушку ранним светом.

Я лениво, как тюлень, валялся на старой-престарой резной кровати и любовался восхитительным силуэтом – было на что посмотреть со вкусом…

Мелкая дружила с солнцем. Стоило нам пару раз позагорать нагишом на бережку памятной мне заводи у Вайвари, как Тому облепила стойкая золотистая смуглинка – всю, от ушек до пяточек. Хотя нет, вру – девичьи пятки розовеют по-прежнему…

– Прелесть… – пробормотал я. – Чистейшей прелести чистейший образец.

Тома живо обернулась ко мне. Крутанулась на потёртых досках, вскидывая руки и счастливо, беззаботно смеясь.

Квинтэссенция юности…

Девушка ждала в дверном проёме, молча сияя. Пружинисто встав, я подошёл к ней, шлёпая по гулкому полу – и Тома сама прижалась ко мне, замирая. Холодок услады скользнул от чакры к чакре, наполняя душу тихим блаженством.

– Мне очень хорошо с тобой… – пробормотала Мелкая. Повозила носиком по моей груди и снова затихла. Я коснулся губами её волос, ласково грея их тёплым выдохом. Ладони гладили узкую девичью спину, целомудренно не соскальзывая ниже влекущего изгиба, а глаза рассеянно впитывали утро.

Над хутором зависла тишина. Не та вакуумная тишь, что