Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

благодушно. – Раз уж речь зашла о том, что невозможно осмыслить на уровне повседневного разумения, начнём с классики. Вы, Тамара Эрнестовна, о коте Шрёдингера слыхали?

Мелкая насторожилась.

– Не-ет. А должна была?

– Не обязательно. Вы, кажется, метите в японисты, а не в физики.

– Пока только собираюсь поступать, – уточнила Тома. – Я ещё в десятом.

– Тем более. У вас ещё был шанс не узнать про кота. Но поздно: вы уже здесь!

– Кота жалко? – спросила Тамара, заранее обеспокоившись.

– Очень, – я притворно вздохнул.

– Несчастный кот будет вымышленным, – успокоил Тому Новосельцев. – Поэтому, строго говоря, ни один кот в ходе эксперимента не пострадал. Пострадала только наша интуиция.

– Уже хуже, – оценила Мелкая. – Интуиция у меня одна.

– Тогда берегите её, – сказал профессор, улыбаясь коварно и зловеще. – Итак. Представим себе закрытый ящик. Внутри кот. Кроме кота – атом радиоактивного урана, счётчик Гейгера, ампула с ядом и простенький механизм, который разобьёт ампулу, если атом распадётся.

Томка возмущённо выпрямилась на чурбаке.

– Зачем?

– Затем, что физики – живодёры, – фыркнул я.

– Не физики, а методологи, – поправил Новосельцев. – Физики бы кота пожалели. Так вот. Если атом распался – счётчик сработал, механизм разбил ампулу, кот умер. Если атом не распался – кот жив. Пока всё понятно?

– Пока да, – осторожно сказала Тамара. – Хотя уже неприятно.

– А вот теперь начинается квантовая пакость! – потёр ладоши Виктор Сергеевич. – До измерения состояние атома описывается как суперпозиция: он вроде бы и распался, и не распался. Не в бытовом смысле, конечно, а в математическом. Но если состояние атома связано с судьбой кота, то вся система оказывается в странном виде: кот как бы одновременно и жив, и мёртв!

– Это глупость! – моргнула Тома.

Новосельцев радостно взмахнул пустым шампуром.

– Вот! Именно этого Шрёдингер и добивался! Чтобы нормальный человек сказал: «Это глупость». Он хотел показать, что, если мы бездумно переносим квантовые правила на большие объекты, то получаем чудовищный абсурд!

– Значит, кот всё-таки либо жив, либо мёртв? – спросила Мелкая.

– Когда откроем ящик – да. Увидим что-то одно.

– А до того? Пока ящик закрыт?

Профессор посмотрел на девушку уже с бо́льшим уважением.

– Вот, Тамара Эрнестовна, вы только что задали центральный вопрос квантовой механики! Что происходит до того, как мы открыли ящик?

Тома смутилась.

– Да я просто спросила…

– А все большие вопросы с того и начинаются. Кто-то просто спрашивает!

Я поймал взгляд Ясмины. Та уже не улыбалась – лицо её стало сосредоточенным, а в серых глазах отсвечивал знакомый стальной блеск. Яся не просто слушала, она анализировала: её внутренний интерпретатор работал на полную мощность, просчитывая варианты.

– Есть разные способы ответить, – продолжал Новосельцев, увлекаясь. – Самый привычный, копенгагенский, говорит примерно так: до измерения система описывается суперпозицией, а лишь только начинаем измерять, тут же происходит коллапс волновой функции! Был набор возможностей – стал один результат.

– То есть, мы открыли ящик – и как будто заставили мир выбрать? – вдруг спросила Ясмина.

Новосельцев чуть прищурился.

– Осторожная формулировка! Но для разговора за шашлыком годится.

– А если мир не выбирает? – негромко, вкрадчиво даже спросила Яся.

Профессор развернулся к ней, громко вещая:

– О, тогда мы приходим к вещам менее общепринятым! Есть, например, такая трактовка: никакого коллапса нет. Волновая функция продолжает развиваться согласно уравнениям, а наблюдатель сам оказывается включён в систему! В одной компоненте общего состояния он видит живого кота, в другой – мёртвого.

– Ветви? – смутно молвила Ясмина.

– Ну-у, это грубо, – затянул Новосельцев. – Очень грубо. Не надо представлять себе два ящика, стоящие рядом в разных комнатах. Скорее, разные компоненты одного общего состояния. Но… да, человеческому воображению удобнее говорить: «ветви».

– И там два кота? – уточнила Мелкая, заранее изумляясь.

– В некотором смысле – два результата. Для каждого наблюдателя всего один. Для полной схемы – оба.

Задумавшись, Тамара вздохнула:

– Мне всё равно жалко котика…

– И это, между прочим, самая здоровая реакция, – хмыкнул я.

Тут Яся вдруг встрепенулась:

– Виктор Сергеевич, а эти ветви должны быть различимы?

Новосельцев взял полотенце, вытер руки и посмотрел на неё внимательнее.

– В каком смысле?

– В физическом. Если две ветви абсолютно одинаковы – без различия в состоянии, корреляциях, памяти наблюдателей и дальнейшей эволюции, – можно ли вообще говорить, что их две?

Профессор помолчал.

– Нельзя, – вытолкнул он наконец. – Это будет не физика, а словесное удвоение. Если нет различия, нет основания считать их отдельными.

Ясмина чуть кивнула, будто получила не ответ даже, а подтверждение своим потаённым мыслям.

– Значит, отдельность ветви определяется различием…

– В такой формулировке – да. Хотя… Я бы не стал за шашлыком давать определение ветви мультиверсума!

– А минимальное различие? – серые глаза прицельно сощурились.

Я кашлянул предостерегающе:

– Ясь…

Но Яся уже смотрела только на Новосельцева.

– Если представить не просто наблюдение, а возможность трансфера информации между ветвями, – медленно проговорила она. – Не материи, а именно информации! Какого рода различие было бы необходимо, чтобы такой переход вообще имел физический смысл?

Новосельцев медленно положил полотенце на край стола.

– Ясмина Рамиловна, вы сейчас перескочили от кота Шрёдингера куда-то в район научной фантастики.

– Возможно.

– Или философии…

– Возможно.

– Или очень плохой физики!

– Тоже возможно, – спокойно сказала Яся.

Профессор усмехнулся.

– Приятно иметь дело с человеком, который не обижается раньше времени!

Томка осторожно взяла кусочек хлеба и прошептала:

– Дюш, я уже совсем ничего не понимаю…

– Сейчас никто этого не понимает, – тихо ответил я. – Просто Яся не понимает лучше остальных!

Новосельцев тем временем снова повернулся к мангалу, но теперь говорил осмотрительней, просчитывая речь:

– Если фантазировать аккуратно, то, наверное, требуется не просто различие, а совместимость. Слишком разные ветви не смогут обмениваться ничем осмысленным. Слишком одинаковые… нет, даже не так. Абсолютно одинаковые ветви вообще не будут отдельными! Значит, нужна область, где они уже различны, но ещё имеют достаточно общую структуру, чтобы информация могла быть как-то интерпретирована.

Яся очень тихо, но отчётливо произнесла:

– Совместимая дивергенция…

Профессор мигом обернулся.

– Что?

– Я сказала: совместимая дивергенция. Различие, достаточное для отдельности, но не разрушающее возможность сопряжения.

Новосельцев несколько секунд смотрел на Ясмину с тем выражением, с каким преподаватель смотрит на студента, который в лёгком житейском трёпе вдруг сформулировал тему диссертации.

– Это ваше?

– Пока да.

– Хм… Хорошее словосочетание. Очень необычное, но хорошее.

Тома окончательно сдалась и жалобно спросила:

– А можно, я просто буду есть шашлык?

Все засмеялись, даже Яся.

– Нужно! – назидательно сказал Новосельцев, посмеиваясь. – Потому что, если мы продолжим, мясо перейдёт в суперпозицию «съедено – пересушено», и, когда я подниму миску, нас ждёт коллапс в худшую сторону.

Тамара впервые за вечер искренне рассмеялась.

– Мы этого не допустим!

А я смотрел на