Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

брюхо сесть – нечего делать, так думать же надо! А «волжанка» только притворяется городской фифой. На самом-то деле, деваха она чисто деревенская, крепкая да ладная, хотя и с норовом…

– Понял, Виктор Сергеевич? – хохотнул секретарь. – Михалыч дело знает туго! – Перехватив взгляд профессора, блуждавший по тёмным лесным дебрям, он стёр улыбку. – Знакомые места?

– Да где-то тут… – смутно ответил Новосельцев. – Я на фронт в сорок третьем попал. Мне тогда семнадцать было. Ну, годик приписал, конечно… А нас – сюда. Висючий Бор… Цемена… Демянск…

Михалыч посуровел.

– Тоже на Калининском воевал, – сказал он отрывисто. – В сорок втором призвали. И в первую же неделю осколком цапануло! Как назло, прямо… Месяц в госпитале провалялся. Вернулся и… Ты представляешь, почти никого из нашей роты не застал! Выкосило парней, подчистую…

– А хоронили как? – серьёзно спросил Афанасьев.

– Да как… – криво усмехнулся водитель, зорко посматривая на дорогу. – Наспех! Сволокут в воронку, земелькой забросают, вот тебе и могила, служивый! Хорошо ещё, если на карте отметят… Так ты ещё, попробуй, найди всех, кто не дожил своё! Наступление же идёт, бой за боем! Когда тут убыль считать? Вот, дети теперь и ищут тех, кого тогда недосчитались…

Новосельцев помалкивал. Ничего нового Михалыч для него не открыл, дни и ночи фронтовой юности помнились чётко, выпукло, а бывало всякое… Правда, за давностью лет, тошные воспоминания смазывались – память милосердно умалчивала о пережитом.

Но ведь было, было и хорошее в войну! Крепкая дружба, настоящее, без пафоса, боевое братство, когда и папиросы, и патроны, и хлеба горбушку – пополам! А нечаянная, военно-полевая любовь медсестры Анечки и лейтенанта Стефина? Рядовой Новосельцев случайно подсмотрел их эфемерное счастье, быстролётное и трепетное, как огонёк в ночи. Утром они самозабвенно целовались, а в ясный, тёплый полдень лейтёху убило. Наповал. Его возлюбленная горевала недолго – налетели «юнкерсы»… осколок полоснул по исцелованной шейке… К вечеру и Аню схоронили. Нет повести печальнее на свете…

– Подъезжаем! – от бравого голоса Афанасьева мысли осыпались трухой.

Виктор Сергеевич с воскресшим любопытством глянул в окно. Строй сосен поредел, и глазам открылся лагерь.

«А палаток-то, а палаток… Как в хорошей военчасти на сборах!»

За серыми шатрами желтели аккуратные дощатые домики, не хуже иных дач. Погромыхивал бортами удивительно чистый бело-синий «ЗиЛ». Навстречу «сто тридцатому» катил «Урал» болотно-зелёного окраса. А людно-то как…

Однако здешняя сутолока лишь со стороны казалась праздной. Стоило приглядеться – сразу заметишь, что в юном броуновском движении скрыт некий внутренний порядок. Мальчишки и парни постарше кололи дрова, таскали вёдра с водой, разгружали гусеничный вездеход. Девчонки развешивали выстиранные простыни, словно поднимали паруса, полощущие на ветру, а трубы полевых кухонь дымили, как паровозы у перрона.

Гостей заметили сразу – и ринулись встречать. Белозубая, хохочущая энергетика накатила волной, смывая наносы возраста. Встречающие – все в подшитой «эксперименталке» – живо взяли «Волгу» в окружение. Вперёд выступил крепкий, ладный парнишка на костылях. Только не чувствовалось в нём затаённого убожества калеки – круглая конопатая физиономия сияла радостным ожиданием.

– Здравствуйте, Вадим Антоныч! – завопил он. – А торты привезли?

Ребята и девчата дружно грохнули – здоровый хохот облаком завис над лагерем.

– Привезли, Паша, привезли! – засмеялся Афанасьев. – А как же? Полный багажник!

Из толпы выбрался высокий, сухощавый парень, собранный, с лицом слишком взрослым для юных лет. Секретарь горкома первым пожал ему руку, шутливо воскликнув:

– Приветствую, товарищ командир! – обернувшись к профессору, он с живостью заговорил: – Знакомьтесь, Виктор Сергеевич! Андрей Соколов, лидер всесоюзного поискового движения!

Андрей не смутился, усмехнулся только.

– Ну, вы сейчас наговорите… – проворчал он благодушно, и подал руку Новосельцеву. – Просто Андрей, Виктор Сергеевич! Вы же с факультета при… Э-э…

– «Приматов», «приматов»[26]! – отчётливо фыркнул профессор. – Чего уж там… – Неловко поведя свободной рукой, сказал: – Воевал тут в сорок третьем… Вот, не удержался, приехал…

– И правильно сделали, Виктор Сергеевич! – прозвенел знакомый девичий голос.

За плечом Андрея реяла Ясмина Акчурина…

…Он помнил её с прошлого лета, со времён приёмной комиссии и вступительных экзаменов. Новосельцев чуть нахмурился своему воспоминанию – он тогда сидел за столом, утомлённый, но не растерявший значительности. Как-никак, почти двадцать лет руководит кафедрой небесной механики! И вот, зачем-то дважды перечитывает анкету абитуриентки.

«Акчурина Ясмина Рамиловна, родилась 4 декабря 1961 года в Ленинграде, училась в средней школе № 272…»

«272-я? – призадумался профессор. – Это, которая английская? Хм…»

«Кандидат в мастера спорта по шахматам…»

«КМС в семнадцать лет? Сильно, однако!» – он поднял глаза и увидел девушку с неброским, но миловидным лицом и с очень спокойным взглядом. Не вызывающим, не робким, а именно спокойным. Так смотрят не отличницы, натренированные отвечать правильно, а люди, которые уже внутри себя что-то решили.

Профессор долго вертел карточку в руках, не очень понимая, что именно его зацепило. То ли редкое имя. То ли серые, как сталь, глаза. То ли красивая, сухо звенящая татарская фамилия – от неё исходило что-то старинное, несуетное.

Он тогда даже усмехнулся про себя:

«Бес в ребро боднул, Виктор Сергеевич? Неужели старость пришла?»

А потом Ясмина начала говорить о задаче, о механике, об устойчивости и возмущениях, – и стало ясно, что дело, слава богу, не в ребре, а в голове.

Получается, что он с самого начала, с первого же дня, имел на неё виды. Не те, о которых гаденько шепчутся на кафедрах, а самые честные преподавательские: вытащить, поставить, дать задание, довести до настоящей работы! Такие абитуриенты попадаются редко. Их надо ловить сразу, пока они не растворились на чужих кафедрах, в чужих амбициях – и в чужих романах. А она взяла – и сбежала!

На матмех.

К конкурентам.

К Соколову…

– Привет, перебежчица, – ухмыльнулся Новосельцев, и порадовался, заметив пятна румянца на Ясиных щёчках. – Ну, показывайте фронт работ, товарищ Соколов. Лопата у меня с собой!

Вечер того же дня

Новгородская область, окрестности деревни Висючий Бор

С раскопками профессору повезло – на берегу речки Полы «любимая» лопата загребала зернистый песок да супесь, не увязая в липкой глине. Нарыли здоровенные гильзы от «душки», и сам пулемёт – тяжеленный ржавый сросток. И два костяка в ошмётках цвета хаки.

Между останками затерялся «смертный медальон» из бакелита. Кому из двоих он принадлежал, уже не понять, да и незачем – «смертник» был пуст.

– Виктор Сергеевич! – студент, державший лопату наперевес, как винтовку, возник на краю раскопа. – Дальше пусто! Щуп уходит чуть ли не на метр – и ничего…

Новосельцев выпрямился, опираясь на заступ. Стащил с головы зелёную лыжную шапочку