41- ый год. Часть 1 - Виталий Егоренков

Отец иногда, выпив шнапса, рассказывал Марте и брату Эриху про войну ужасные до дрожи вещи, после чего настоятельно советовал сыну выбирать мирную профессию, вроде врача, бухгалтера или адвоката, а дочери ни в коем времени не обращать внимания на военных как на женихов.

— Мы проиграли, но не потеряли воинский дух, гордость нашей нации жаждет реванша. Боюсь, дети, это опять очень дорого будет стоить германскому народу. — говорил он печально, прикладываясь к бутылке со шнапсом.

Фрау Грета, мать Марты, смотрела на эти словесные излияния молча, но с явным одобрением. Она не хотела своим детям никаких рисков и отношений с войной.

Её Зигфрид, хоть и искалеченный, но вернулся живым. А сколько её подруг остались вдовами?

Мы поели с Ивановым досыта, отдали должное шикарному пшеничному пиву, перед тем как выйти из кафе, я расплатился, оставив щедрые чаевые, и неожиданно для себя самого тихо сказал красивой улыбчивой девушке:

— Вы ведь верите в гений фюрера и победу Германии над русскими, фройляйн?

— Разумеется, — ответила она с некоторым холодом в голосе. — И я фрау. Я ведь говорила, вы невнимательно слушали.

— У вас нет обручального кольца, — я показал на её левую ладонь. — И, разумеется, я тоже верю в победу и гений, однако, когда через два-три года русские погонят немецкие войска обратно из Прибалтики, не дожидайтесь когда они придут сюда в Кёнигсберг. Берите родных, близких и бегите в Мюнхен или ещё дальше на запад. Русские разобьют здесь каждый дом на маленькие камешки.

— Вы хотели сказать если, камрад? — Сказала девушка с вызовом.

— Разумеется, если, фрау Марта. — улыбнулся я максимально тепло. — Разумеется если. Но не ждите когда они ворвутся в Восточную Пруссию, ради Бога.

И я вышел из кафе, провожаемый её изумленным взглядом.

Не получалось у меня как-то ненавидеть всех немцев скопом. Скорее мне их было жаль. Своих, разумеется, еще жальче. Но и этих тоже. Тоже ведь люди.

Мы сытые и довольные нашли ломбард дядюшки Густава, с большой, некогда роскошной, но сейчас пыльной витриной.

Сам ломбард напоминал смесь музея, антикварного магазина и блошиного рынка: чего здесь только не было. И печатные машинки, и утюги, и некогда роскошная мебель, и шпаги с ружьями на стенах.

Очень дорогие качественные предметы соседствовали с откровенным хламом.

Дядюшка Густав, пожилой полный немец дремал в кресле, в котором наверняка сиживали некогда даже герцоги, настолько оно было красиво и роскошно.

— Гутен так, господа, — сказал он несколько напряженно, — чем могу служить вам?

— Мы бы хотели приобрести исправные ружья, оптом, с хорошей скидкой. — ответил я вежливо.

— А я бы хотел приобрести снова молодость и хорошую потенцию и тоже с хорошей скидкой, — усмехнулся хозяин ломбарда, полюбовался на наши выпученные физиономии и продолжил:

— Шучу-шучу. У меня есть вам предложить три дюжины ружей за недорого и пять дорогих ружей, потому что они настоящие произведения искусства. — а дядюшка Густав судя по всему таки да, несмотря на расовую теорию, господствующую в рейхе.

— Покажите нам пожалуйста те что за недорого. Или даже за бесплатно, а то что дорого оставьте для королевских особ, которых мы обогнали по дороге. — ответил я.

Дядюшка Густав посмотрел на меня одобрительно и спросил:

— Молодой человек, у вас очень интересный акцент. Не подскажете откуда вы родом?

— Я из Эльзаса, к сожалению до воссоединения с рейхом мне приходилось говорить в основном на французском. — я изобразил печаль.

И тут этот носатый мерзавец что-то проговорил на французском, неизвестным ни мне, ни покойному Пухову.

— Язык красивый, но это бывший язык оккупантов, после восстановления германского гражданства я поклялся что больше никогда не буду говорить на французском и откажусь понимать любое слово на этом языке. Даже если французская красотка будет приглашать меня в свою кровать. — я ответил спокойно, не поведя и бровью. Называя себя бывшим французским подданным, я предполагал что рано или поздно кто-то захочет поговорить со мной на языке Дюма и Наполеона и заранее придумал хороший способ послать такого любопытствующего проныру на хрен.

— Вам французский нравится больше немецкого? — спросил я, сурово глядя на ломбардщика.

Тот мигом покраснел- побледнел, извинился, заверил в преданности самому лучшему языку, нации, фюреру, перестал выдрючиваться и побежал за ружьями.

Дядюшка Густав действительно содержал оружие в очень хорошем состоянии.

Быстрый осмотр нареканий не выявил.

— Боеприпасов к ним ваши клиенты случайно не приносили? — уточнил я на всякий случай.

Оказалось, что патроны и картечь ему тоже сдавали, но их успели выкупить экономные охотники ещё несколько лет назад, так как Густав продавал их дешевле на треть чем в оружейном магазине при аналогичном качестве.

— За сколько отдадите?

Ломбардщик с минуту прикидывал, затем назвал несусветную цену, как будто это было новое оружие изготовленное специально для королевских особ очень богатой державы.

Я назвал встречную цену в десять раз меньше.

После недолгого, но яростного торга на все имевшиеся у нас деньги ( кроме отложенных на боеприпасы), мы купили тридцать одно ружьё и внесли аванс, пообещав оплатить остаток через час, когда заедем за товаром на машине. Не таскать же эту тяжесть по улицам, привлекая внимание военной полиции.

Так же мы оставили аванс за патроны в оружейном магазине, уточнив их количество и калибр, отказавшись от дорогого ружья для штурмбаннфюрера (в следующий раз) и пошли за машиной.

Солнышко, ласковый морской ветер, весёлые улыбки молодых девушек, идущих на встречу в легких летних платьицах, поднимали настроение.

Мы забрали купленные в ломбарде ружья и патроны в охотничьем магазине и поехали в лагерь мимо морского порта Кёнигсберга где грузились десятки кораблей в том числе с военными грузами.

Я попросил Иванова найти местечко для короткой остановки и вышел из машины.