Узоры тьмы - Кэри Томас

пела духам, а духи в ответ говорили с ней, поверяя ей свои секреты, пока птица не узнала все, что можно было узнать о смерти, и не готова была возвращаться. Полетела она обратно домой, но на пути назад заметила внизу реку. Воды ее были чернее черного, но птица так сильно устала и так сильно хотела пить, что спустилась к реке. Но стоило только ей начать пить, как она не смогла больше остановиться. Она пила и пила до тех пор, покуда не свалилась прямо в воду. Забилась она, захлопала крыльями, силясь вынырнуть обратно на поверхность, но было уже слишком поздно. Птица изменилась навеки. Перья ее теперь были черными и блестящими, как воды Хада, а голос – ее прекрасный голос, – когда она попыталась запеть, иссяк, и из горла ее вырвалось лишь отчаянное хриплое карканье.

Анна поежилась. Выходит, эта черная река была водой мертвых? Ей вспомнилась сказка о семи воронах, которую она читала: там вороны тоже упали в воду и исчезли. Обе эти истории казались предостережением.

– Вернулась птица в страну живых и полетела обратно к Богине. Она попыталась поведать обо всем, что разузнала, однако из горла у нее вырвалась все та же ужасная хриплая песнь. Не сразу, но Богиня все же перевела то, что силилась рассказать ей птица, положив начало новому языку, который был столь же ужасен, – языку мертвых. Первому языку, который когда-либо был записан. Богиня наконец поняла, что такое смерть, и перестала ее страшиться. С того дня птица стала вестницей мертвых и путешествовала между миром живых и Хадом по поручению Богини. Но после того как Богини не стало, и на небе появились звезды, и время вновь помчалось вперед, забывая себя, люди ополчились против птицы. Стоило им только заслышать ее песнь, как они затыкали уши; они прогоняли ее, стреляли в нее и говорили, что тот, кто услышит ее пение, сойдет с ума, а саму птицу стали называть вороном.

Созвездие описало над головой Анны сверкающий круг и вновь вернулось к остальным. Анна молчала.

– Сдается мне, что моя история пришлась тебе не очень-то по вкусу, – заметил Аттис. – Обыкновенно на нее реагируют громом аплодисментов. Стоячая овация тоже пойдет.

– Рассказана она была блестяще.

Он свел брови на переносице:

– У тебя испуганный вид.

– Это потому, что мне страшно. – На мгновение Анне захотелось выложить ему все без утайки, но она понимала, как это прозвучит. Как будто она сходит с ума. Тетя, вороны в ее снах, крики, раскалывающие безмолвие ее сознания. – Наверное, я просто все еще не отошла после всех событий вечера. Это правда? История, которую ты рассказал?

Аттис неопределенно пожал плечами:

– Это всего лишь одна история про это созвездие. Существует множество других, в зависимости от того, куда ты пойдешь и с кем будешь говорить. Кто знает, какая из них более правдива? Мой отец говорил, что звезды – карта нашего воображения. Не важно, что они значат, важен тот смысл, который мы в них вкладываем.

Анна задумалась над его словами:

– Тогда я, пожалуй, выберу другую историю про ворона.

Аттис засмеялся.

– Моя пришлась тебе настолько не по вкусу?

Ее губы изогнулись.

– Ты сам только что сказал, мы здесь затем, чтобы создавать собственные смыслы.

– И про что же тогда твоя история?

– Про то, что ворон послал Богиню подальше и вместо того, чтобы отправиться в Хад, улетел в теплые края. К примеру, на Маврикий.

Аттис разразился хохотом:

– На Маврикий?!

– Это куда более реалистичный сценарий, чем согласие отправиться в Хад.

– Значит, Богиня так никогда и не узнает секреты мертвых?

Анна пожала плечами:

– Зато ворон будет счастлив.

– Я не уверен, что в настоящих историях бывает счастливый конец, – произнес он негромко, и в душе у Анны словно что-то прорвалось.

Она откинулась на спинку шезлонга. Звезды в небе уже начинали бледнеть, и откуда-то из глубин за горизонтом понемногу просачивалась утренняя заря. Тоненький серпик луны упорно не желал гаснуть, сопротивляясь надвигающемуся рассвету, точно последняя дрожащая нота песни. Анне хотелось, чтобы эта ночь не кончалась, хотелось остаться на этой зыбкой границе между ночью и днем навсегда, чтобы не нужно было ни вспоминать все то, что произошло, ни готовиться к тому, что еще только должно было произойти.

Она устремила на него взгляд:

– Как звали твоего отца?

Аттис, кашлянув, заерзал в кресле:

– Как и с историями, какое значение имеют имена?

– И тем не менее мне хотелось бы знать, как его звали.

Аттис склонил голову, и его созвездия посыпались обратно в огонь.

– Моего отца, того, который умер, звали Сугата. Рак все-таки доконал его.

– Мне очень жаль.

– А второго… второго моего отца, с которым я ходил в походы, звали Герн. Герн Локерби. Сильное имя, правда?

– Ты не знаешь, где он сейчас?

Аттис покачал головой:

– Мы с ним уже довольно давно не общаемся.

– Это из-за того, что ты уехал с Селеной? Чтобы положить конец проклятию?

Анна ощутила приступ знакомого голода, желание узнать о нем как можно больше.

– Да. Он согласился на это, когда брал меня к себе, но, думаю, он не до конца верил в то, что Селена на самом деле пойдет на это. Когда она сказала ему, что время пришло… он был вне себя. Пытался меня убеждать, спорил, умолял остаться, но я не мог. Я уехал, а потом и он тоже уехал. Я не знаю куда.

– Ты поэтому ездил на лето в Уэльс? Чтобы посмотреть, не вернулся ли он?

– Я ездил, чтобы забрать кое-какие вещи из моей старой кузницы. Но… наверное, я надеялся увидеть что-то, какой-то привет от него, какой-то след. Я не думал, что он вернулся навсегда, но надеялся, что он, возможно, время от времени появлялся в доме. Но он не появлялся.

Анна видела, что Аттис не хочет больше об этом говорить – на его скулах играли желваки, – но она не могла остановиться. Ей хотелось, чтобы он увидел: есть люди, которым он дорог, люди, ради которых стоит бороться.

– А ты не хочешь разыскать его?

– Какой в этом смысл? Я своего мнения не изменил.

– Ты же не собираешься снова принести себя в жертву, правда?

– Еще как собираюсь, – отозвался он вроде бы в шутку, но голос звучал более чем серьезно.

– Но ты же согласился попытаться! Попробовать найти другой способ!

– Только попробовать, – заявил он, и его тон вызвал у Анны приступ паники. – А вдруг никакого другого способа нет и мне придется снова разбить ему сердце? Анна, эту