Белый журавль обнимает меч рассвета. Том 2 - К. Рэдлиф

– Мне хотелось тебе показать мое родовое гнездо, – тихо сказал Линь Ян, когда гости были размещены в комнатах, и заклинатели остались совсем одни, – но сейчас не самое лучше время.

Цзэ Сюлань утешил:

– Архитектура все еще хорошо выглядит.

Пожилая служанка принесла им свежие булочки со сладкой начинкой и горячий чай. Линь Ян тихо поблагодарил, но в его взгляде читалась сильная тоска. Он так давно не был здесь, что молодая женщина стала дряхлой старушкой.

Это место было его домом. Он знал каждую крышу, каждый двор, каждый клен. Когда-то оно манило к себе и снилось во время обучения на горе Стремлений. Затем, когда он вырос и встретил Вэнь Цзянси, поместье «Багрового листа» обрело другой смысл. Домом стал сам Цзянси, а родовое гнездо – местом, где лучше всего осесть после долгих странствий.

После смерти Вэнь Цзянси Линь Ян скитался бездомный. Гора Стремлений была лишь местом, где он провел свою юность, а поместье стало незаживающей раной. Болезненным напоминанием о том, «как могло бы быть, сложись все иначе». И он долго и старательно избегал его. Потому что здесь было страшно оставаться одному. Само поместье выглядело так же великолепно, как и в детстве. Управляющие хорошо заботились о нем и вовремя устраняли неполадки. Род Линь был богатым, и, хоть сыновья не переняли дело старика Линя после его смерти, став на путь меча, умные люди смогли до сих пор удержать в руках то, что выстроили предки. Денег и на прислугу, и на содержание поместья хватало.

Линь Ян не знал, что показать Цзэ Сюланю, потому что смотреть-то было не на что. Обычное поместье, как и сотни похожих. Это для Линь Яна оно стало якорем и самым больным ночным кошмаром. Как поделиться с Цзэ Сюланем всем тем, что он чувствовал? Как продемонстрировать значимость этого места?

Но хозяин Туманного склона и сам чувствовал важность момента, потому что стал куда тише и задумчивее. Он отключил систему и даже не пытался шутить. Линь Яну от этого было еще сложнее. Если бы Цзэ Сюлань острил как прежде, мечник бы мог сделать вид, что все в порядке. А теперь, когда между ними вновь повисла тишина, это оказалось куда труднее.

В результате Линь Ян привел друга в покои Вэнь Цзянси. Он не знал, зачем это сделал. Цзэ Сюланю ведь нет дела до очередной комнаты в поместье. Конечно, Линь Ян не сказал, кому она принадлежала, соврав, что здесь лежат довольно интересные книги о темных тварях. Цзэ Сюлань не спрашивал лишнего, делая вид, что ничего не понял и всему верит. Он даже ради приличия посмотрел книги.

Они и правда оказались неплохи, но сейчас отчего-то не было настроения их читать. Наверное, долгий путь и постоянный выход из зоны комфорта совсем отбили у него желание чем-то заниматься. Кажется, Цзэ Сюлань давно уже не испытывал искреннего стремления сделать что-то новое или покопаться в проблеме поглубже. Покажи ему эти книги раньше, и он бы зарылся в них с головой, чтобы узнать и запомнить каждую мелочь. Еще бы наверняка и едкие комментарии оставил о нелогичности существ. Но сейчас, глядя на пыльные фолианты, он не чувствовал ничего, кроме странной усталости. Цзэ Сюлань заметил ее не так давно, намного позже, чем она прикоснулась к нему своими липкими руками. Но здесь она ощущалась куда сильнее.

Поэтому вместо толстых книг его внимание привлек красивый меч на подставке. Он лежал в необычных ножнах, покрытых темным лаком и усыпанных осколками обсидиана. Эфес, обтянутый черной, слегка шершавой кожей дракона, венчал круглый лунный камень. И только у гарды болталась одинокая янтарная кисточка, разбивая мрачный образ меча.

Цзэ Сюлань не мог объяснить чувство, поднявшееся в его груди, но интерес к оружию буквально заставлял прикоснуться. Он протянул руку, чтобы тронуть глупую кисточку, но его ладонь мягко перехватил Линь Ян.

– Прости, но… он не любил, когда чужие трогали его оружие.

– Да, я понимаю. – Цзэ Сюлань сделал шаг назад, все еще смотря на меч на подставке. – Ты его переплавил?

– После смерти заклинателя меч разбивается на осколки. Его тело превратилось в искры прямо у меня на руках. Меч – единственное, что осталось.

Цзэ Сюлань промолчал. Он нечасто оказывался в ситуациях, когда не мог подобрать слов. Всего пару раз. Но сейчас не сумел ни перевести тему, ни пошутить, да и слов поддержки у него в запасе не было.

Поэтому, сославшись на то, что сегодня он обещал своим подопечным урок, Цзэ Сюлань ушел. Ему всегда казалось глупым сбегать от неловких разговоров, если было что сказать. Но ему ведь нечего было сказать, так? По крайней мере, Цзэ Сюлань старался убедить себя в этом.

Линь Ян же не спешил покидать знакомую спальню. Он присел за стол и провел по гладкой древесине ладонью. Слуги всегда убирались в этой комнате, поэтому пыли не было. Идеальная чистота. Можно даже подумать, что комната жилая. Что эти десятки лет лишь ужасный сон и вот-вот распахнутся двери, а знакомый голос позовет мечника в город за кульком засахаренных орехов.

Взяв книгу, Линь Ян открыл ее на случайной странице и потрогал пальцем аккуратные записи на полях. Все книги здесь были исписаны, словно дневники. Линь Ян никогда не понимал этого и мягко журил Вэнь Цзянси за странную и, наверное, вредную привычку. Но теперь он не мог сдержать слез, перечитывая комментарии на страницах старого бестиария.

Возле описания пушистого лунного шептуна красовалась надпись: «Прекрасный мех и чудесный окрас! Умеет издавать душераздирающий жалобный крик. Но не стоит верить милой мордашке. Линь Ян говорит, что его мех отлично подойдет на новый плащ». А рядом с главой о древнем лесном духе можно было прочесть: «Спит триста лет, просыпается на пару мгновений, чтобы проверить, не срубил ли кто его дерево, и снова в спячку. Звучит очень заманчиво. Кстати, Ян-Ян, не смей будить меня завтра раньше полудня. Иначе я притворюсь злобным духом и просплю сотню лет!»

Еле сглотнув тяжелый ком, Линь Ян посмотрел на ларец для одежды в углу комнаты. Он выглядел слишком нарядным, с резьбой, которая теперь казалась не благословением, а запечатывающим заклятьем. Вэнь Цзянси в тот день покачал головой, но спорить не стал. И Линь Ян спрятал в деревянный ящик материальные доказательства далекого летнего дня, ставшего впоследствии его самым страшным проклятьем. Он знал, что за все эти годы никто не посмел бы