Хроники Аластора 1-3 - Джек Холбрук Вэнс

по одному. Как я уже упомянул, аррабинов среди них нет. Каждый игрок выходит из строя и демонстрирует мускулатуру в ритуальных позах. Шерли появляются на противоположных концах поля и восходят по лестницам в «цитадели» (действительно напоминающие миниатюрные крепости), пока пара оркестров играет «Славу девственницам-шерлям». В то же время на поле выкатывают огромное, четырёхметровое, деревянное изображение каркуна[55] Клаубуса, каковое шерли подчёркнуто игнорируют – по причинам, становящимся очевидными впоследствии. Третий оркестр играет вульгарную, позвякивающую и подвывающую «каркуническую» музыку, контрапунктирующую, а временами и диссонирующую с двумя «Славами». Я заметил, что аррабины, сидевшие рядом, слушали беспокойно и напряжённо, вздрагивая от резких диссонансов, но при этом серьёзно предвкушая драму с не характерным для них сосредоточением. Шерли всё это время неподвижно стоят в «цитаделях», озарённые лучами Двона и не поддающимся описанию психическим ореолом – каждая олицетворяет чары красоты и доблести, но при этом, несомненно, с трепетом спрашивает себя: «Прославлюсь ли я? Или меня отдадут на растерзание Клаубусу?»

Игра продолжается до тех пор, пока одна из команд больше не может платить выкуп, после чего шерль проигравшей команды насилуется Клаубусом самым отвратительным образом, причём её, совокупляющуюся с деревянной статуей на специальной тележке под аккомпанемент хриплой, лающей музыки, возит вокруг поля запряжённая в тележку проигравшая команда. Победителям устраивают роскошный пир, не скупясь на импортную жранину. Зрители испытывают своеобразный катарсис и, по-видимому, разряжают внутренние напряжения. Униженная шерль, однако, навсегда теряет привлекательность и достоинство. Она становится неприкасаемой и в отчаянии способна на любые, самые дикие поступки. Как вы теперь понимаете, хуссейд в Унцибале – не развлечение, а мрачный, мучительный спектакль, сенсационно популярный общественный ритуал. Учитывая всё сказанное, представляется почти невероятным тот факт, что командам удаётся без особого труда находить красавиц-шерлей, привлекаемых славой, как ночные мотыльки – пламенем костра.

Аррабины – несомненно, извращённый народ, предрасположенный к игре болезненными, патологическими страстями. Например, во время схваток шунков ограждения поля недостаточно высоки и надёжны, в связи с чем массивные твари, скачущие и кувыркающиеся в безумной ярости, нередко перепрыгивают барьер и валятся на головы публике. Раздавленные многотонной чешуйчатой тушей, гибнут десятки людей. Стараются ли аррабины поставить ограждения повыше и покрепче? Освобождают ли опасные места в передних рядах? Никогда! Рискуя таким образом, аррабины принимают непосредственное участие в ритуале жизни и смерти. Разумеется, никто не ожидает, что его раздавят или разорвут на клочки, так же как и шерль не ожидает, что её осквернят и изуродуют. Подлинный триумф себялюбия, миф о торжестве личности над судьбой! Я думаю, что по мере скопления в больших городах люди вовсе не лишаются индивидуальности – совсем наоборот, их самомнение непропорционально раздувается. С этой точки зрения толпы, бесконечной стремниной мчащиеся по Унцибальской магистрали, становятся психическим явлением, выходящим за рамки воображения! Попытайтесь представить себе: ряд за рядом, вереница за вереницей лиц, лиц, лиц, и каждое лицо – неповторимый мир в себе, самодостаточная сущность бытия, пуп Вселенной!

На этом и закончу сегодняшнее письмо. Хотел бы сообщить о каких-то определённых планах, но, по правде говоря, у меня их нет. В этой стране, восставшей против человеческой природы, меня ежеминутно бросает от изумления к отвращению и обратно.

Пора идти тухтеть – я поменялся сменами с неким Арсмером, живущим дальше по коридору. В эту неделю я занят! Хотя, если применить стандарты, общепринятые на Заке, я тут бесстыдно бездельничаю.

Горячо целую всех – маму, папу и сестёр,

ваш блудный Джантифф

Глава 6

Джантиффу всё труднее было притворяться, что он не замечает странные перемены в поведении Скорлетты. Та никогда не казалась ему спокойной или уравновешенной, но теперь постоянно находилась в состоянии злобного, чреватого вспышками ярости молчания, перемежавшегося приступами нездоровой нервной весёлости. Дважды Джантифф заставал её с Эстебаном, когда они о чём-то шептались – при этом их беседа прерывалась настолько демонстративно, что Джантифф чувствовал себя лишним в своей квартире. В другой раз Джантифф, вернувшись домой, застал Скорлетту в припадке страха и отвращения – она бросалась из угла в угол, то закрывая лицо руками, то делая такие движения, будто пыталась стряхнуть с рук что-то мокрое и липкое. На такой спектакль Джантифф уже не мог не обратить внимания:

– Ну, что ещё случилось?

Скорлетта тут же остановилась, глядя на Джантиффа помутневшими чёрными глазами, и разразилась гневными жалобами:

– Эстебан с его пикником! Танзель умрёт от огорчения, если её не возьмут, а Эстебан требует полный взнос. У меня не хватает талонов.

– Почему же он сам не заплатит за Танзель?

– Ха! Неужели ты до сих пор не понял, что, как только речь заходит о деньгах, Эстебан думает исключительно о себе?[56]

Джантифф сразу понял, к чему клонится разговор. Он сочувственно покачал головой и попытался проскользнуть в спальню. Скорлетта схватила его за руку, и опасения Джантиффа не замедлили оправдаться:

– Джантифф, у меня сто «деревянных». На пикник нужно ещё пятьсот. Ты мне не займёшь? Я для тебя сделаю что-нибудь приятное.

Джантифф поморщился, глаза его бегали по сторонам:

– Я устал, мне сейчас ничего не нужно.

– Но, Джантифф, всего один озоль – от силы два. У тебя же их целая пачка!

– Мне нужно вернуться на Зак.

– Но обратный билет-то у тебя уже есть! Ты сам говорил!

– Да, да! Билет у меня есть! Но если придётся где-то задержаться по пути, из-за Эстебана с его пикником у меня не останется денег!

– Но за себя-то ты платишь!

– Я достаточно потратился на пигменты из-за ваших культовых шаров.

– Подумать только, какая мелочность! – взорвалась Скорлетта, ударив кулаком по стене. – С тобой и связываться не стоит! Скажи спасибо, что я Эстебана уговорила!

– Не понимаю, о чём вы, – сухо отозвался Джантифф. – Какое Эстебану дело до моей мелочности и вообще до того, чем я занимаюсь и кто я такой?

Скорлетта собралась было разразиться очередной тирадой, но решила воздержаться и ограничилась кратким замечанием:

– Тебе бесполезно объяснять.

– Вот и хорошо, – холодно согласился Джантифф. – Давайте прекратим разговор на эту тему.

Лицо Скорлетты перекосилось недоброй усмешкой:

– А я думала, ты хотел переехать к этой скунше[57] Кедиде.

– Я выражал такое желание, – не повышая голоса, ответил Джантифф. – По-видимому, это невозможно, так что и говорить не о чем.

– Ошибаешься! Всё очень просто устроить – если этим займусь я.

– Неужели? И как вы намерены сотворить такое чудо?

– Пожалуйста, Джантифф, не нужно подвергать сомнению всё, что я говорю. Если уж я за что-то возьмусь, я этого добьюсь, будь уверен. Старый Сарп переедет. А Танзель ждёт не дождётся, чтобы её взяли на пикник, – так что всё устроится наилучшим образом.

Джантифф с отвращением отвернулся:

– Не хочу участвовать в