Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

И смешливая красавица-невестка, и его старуха, вторые сутки не встающая с лавки: надорвала спину, тягая задок зарезанной телушки. Все эти мысли вихрем пронеслись в голове Мала. Ничего он не скажет погубителям, пусть хоть на куски режут!

– Где?! – Новый удар.

– Замаешься искать… – Староста сплюнул кровь и мешком повис в руках урман, свесив седую голову на грудь.

И даже когда с него сорвали опрятные кожаные поршни и поднесли к босым ступням горящую головню, староста намертво замкнул уста, до хруста стиснул зубы. В мозгу мутилось от дикой боли, но Мал неустанно призывал проклятия на урманские разбойничьи головы.

За белоголовым семилетним мальчонкой с хохотом несся урманин. Он только что зарубил отца этого щенка, не желавшего отдавать жену. С бабой позабавится после, успеется. Приказ Арнульфа ясен – в живых никого не оставлять. Наперерез им бежала Отава. За ней тоже гнались двое. Добрый клинок-защитник оттягивал руку, бортница затравленно оглянулась через плечо. Ее гнали туда, где пылал огонь. Хотят взять живой? Потому что двоих ихних порешила? Что там со Славкой? Отава никогда не врала своим детям, их тоже учила быть честными и душой не кривить. Но, услышав о набеге, дрогнула сердцем. Сказала сыну: достань-ка, мол, мою бронь из подпола, там она, завернута в промасленную кожу. Чеслав, простая душа, поверил, полез. Хоть бы смекнул, что никто не будет хранить кольчугу в сыром подполе. Отава чуть не со слезами опустила на его русую голову рукоять меча. Потом захлопнула тяжеленную крышку, поправила половик и дубовый сундук придвинула. Рано Славке помирать, он еще от ран не оправился, да и ходит с трудом. А Чеся? Бортница всей душой надеялась, что смышленая девчонка догадается спасаться в лесу. А там ее никаким урманам вовек не сыскать. Только бы добраться до того леса…

Мальчик оступился, проехался щекой по утоптанной земле, но не заревел. На его глазах только что погиб отец, слезы высохли надолго. Отава встала над ним, закашлялась, утерла пот. Трое урман взяли их в кольцо. Мальчишка вцепился в ее ногу и зажмурился.

– Глянь, какой меч у этой бабы, – мотнул рыжей бородой один из воинов Арнульфа. – Стащила, должно, где-то.

Отава следила за их движениями, зло сощурив светлые глаза. Она постарается достать этого, рыжего. А там уж пусть боги судят, как им надо. Знать бы только, что Чеська сумела уйти, а ее брат спокойно отсиделся в подполе. Бортница положила ладонь на голову прижавшегося к ней ребенка. Худенькие плечи тряслись и вздрагивали.

– Ничего, ничего… – бормотала Отава. – Ничего, маленький, потерпи…

В горле стоял ком. Отава зачем-то вспомнила не поединок с Рагнаром, как обычно, а бой с Гуннхильд на холодном морском берегу. Отава побила ее тогда. И тогда же узнала, что Гуннхильд любит Рагнара.

Кольцо вокруг них сжималось. Урмане не торопились, отпускали шутки, красовались друг перед другом. В Отаве снова закипала ярость, допрежь того вытесненная усталостью. Чего ей еще ждать? Отава умрет, как и жила, в бою. Не было в ее жизни покоя и мира, да она себе покоя и не искала. Бортница медлила, колебалась. Из-за доверчиво прильнувшего к ней светловолосого ребенка. Не случись его рядом, Отава уж постаралась бы подороже продать свою жизнь. Услышав изумленное восклицание на чужом языке, женщина завертела головой. Из темноты выступила Торвейг и остановилась, освещенная лунным светом. Окровавленная рубаха, разорванная чуть не до самого срама, окровавленный меч в руке, встрепанные волосы. Похоже, урмане узнали ее. На их лицах отразились страх и растерянность. Это что же, выходит, дружина сюда поспела?!

Скоро они поймут, что сумасшедшая девка, изгнанная за братоубийство, заявилась в деревню одна. Каждый захочет завладеть ее головой – и все трое набросятся на Торвейг, позабыв об Отаве с мальчиком. Двоим берсерка проломит черепа, один напорется на меч Отавы, но сумеет ее поразить. Бортница осядет на землю, зажимая глубокую рану в боку, а мальчик что есть духу помчится разыскивать близнецов…

Торгрим увидел зарево пожара, как только обогнул излучину Ушкуи. Неспокойная речка так и эдак швыряла его лодчонку, но кузнец вырос на суровом северном море. Парень сбросил рубашку, разулся, чтобы было легче плыть. Перевесил меч за спину, затянул покрепче ремень и выпрыгнул за борт. Поплыл, рассекая волны сильными гребками, время от времени уходя под воду, чтобы не заметили с ладьи у берега. Впрочем, Торгрим волновался напрасно: оставленные Арнульфом часовые не смогли совладать с искушением и присоединились к грабежу. Да и что, в самом деле, с той ладьей стрястись может?

В деревне горело уже пять домов. Торвейг с мечом в одной руке и топором в другой прошла через дюжину воинов Арнульфа, ворвалась во двор старосты. Ей навстречу полетели стрелы, берсерка спряталась за колодцем, потом бросилась в сарай. Через тугую повязку на боку проступила кровь.

Торгрим, не иначе как на свою беду решивший вернуться в гибнущую деревню, схватился с тремя грабителями. Сначала они приняли молодого воина за своего, но быстро поняли ошибку. Полуголый великан, с которого ручьями текла вода, оказался опасным противником. Арнульфа никто не назовет удачливым вождем: в маленькой общине на опушке леса они нарвались на берсерку Торвейг, а теперь еще и этот неведомо откуда взявшийся воин пришел на помощь обреченным.

Глава 18

– Кому было сказано – поспешай, дурья твоя башка!

Все тот же низкий глуховатый голос. Буслая аж подкинуло. Будто сама ночь вдруг заговорила.

– Чего это «дурья башка»? – огрызнулся он. – Сама кто хоть такая будешь?

Сидевшие у костра воины недоуменно воззрились на сотника. Никак спятил Буслай?

Ночь выразительно промолчала.

– Выступаем, – неохотно скомандовал Буслай. – В деревне отоспимся, когда дань соберем. Подымай людей, Краян.

Рансу-финка выступила на поляну, как раз когда дружина сидела в седлах.

– Живая! – ахнул кто-то.

– А Медведица где?

– Я же говорил, на гульбище девки умелись!

– На медведе уехали!

Грянул хохот. Финка живехонька, волосы на себе от горя не рвет. Значит, и с Торвейг все в порядке, загуляла, с кем не бывает?

– Беда в деревне, урмане напали!

– Какие урмане еще?! Торвейг где носит? – Сотник снова вцепился в свой чуб. Гляньте, люди добрые, и эта его куда-то гонит. Да откуда здесь урманам взяться? Разве что по Ушкую прибежали?

У Буслая частенько случались неприятности из-за того, что он сначала действовал, а потом уже думал. Временами сотник старался перебороть свою порывистую натуру, когда не забывал.

– Руку давай!

Рансу вздернули на коня, она угнездилась в седле. Вынула из-за пазухи серый клубочек, и он засветился в ее руках ровным серебристым светом. Сотник моргнул: что еще за диво такое?