Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

подошла согбенная старуха. Один глаз у нее заплыл бельмом, но второй по-молодому остро глядел из-под клочковатой брови. – Да только и девка урманская свою кровь за нас тут проливала. Внученьку мою… – она сглотнула комок в горле, – оборонила, двоих ворогов в сырую землю увела. Я за такое тебе, девка, в резвые ножки первая поклонюсь!

Бабка тяжело двинулась к сидящей на земле Торвейг, будто и впрямь намереваясь бить челом. Берсерка закрыла глаза и подставила лицо утреннему солнцу, плечи ее еще вздрагивали от смеха. К Рансу подошел Чеслав, потянул ее за рукав.

– Матушка моя ранена!

Финка нашарила свой коробочек и заспешила за парнем.

Пригода толкала мужа в спину и шипела в ухо, но Белояра было не унять. Тяжкая ненависть, камнем лежавшая на сердце столько лет, прорвалась, как гнойник. В крови еще бушевал пожар битвы. Он, Белояр, сумел сегодня защитить свой дом от таких, как Рагнар. Хоть мало, но поквитался с северными разбойниками. Только Руту все равно не вернешь, и любовь ее не вернешь…

А за кольцо этот урманин ответит! От отца досталось? Что ж, может быть. Тот, верно, сорвал его с руки несчастной Милавы, Рутиной сестры, жены воеводы Радомира.

Белояр шагнул к Торвейг и протянул руку.

– Отдавай! Это не твое!

Торвейг лениво сощурилась на него снизу вверх. Зато Торгрим не выдержал, рванул Белояра за плечо, тот сжал кулаки.

– Ну, вы! – Окрик княжеского сотника не дал разгореться драке. Невысокий жилистый Буслай вклинился между двумя здоровыми кузнецами, растащил их, как готовых сцепиться псов.

– Ты, – он указал на Белояра, – не ори, а растолкуй нам, чего не поделили. Что там за кольцо?

Кузнец с ненавистью смотрел на Торгрима, тот отвечал такими же яростными взглядами из-под густых бровей, почти сошедшихся на переносице.

– Тебе, сотник, мои слова любой здесь подтвердит. – Белояр широко повел рукой вокруг. – И воевода Радомир подтвердит. И кольцо он узнает.

Буслай снова с ожесточением дернул себя за чуб. Аль правда свести их обоих к воеводе, пусть он разбирается? Если урманин не захочет – вязать его, как татя? А ну как чист выйдет да за обиду спросит? Воеводе урон, а через кого? Через него, Буслая, что не сумел на месте рассудить. Да и кольцо Торвейг не спешит отдавать. Охотников отбирать что-то у Медведицы силой здесь не было.

– Теперь ты. – Сотник кивнул урманину. – Откуда у тебя кольцо?

– Материна памятка. – Торгрим понял, что отмолчаться не получится. – Отец мне передал, как матушка умерла. Я почти не помню ее, мне тогда и трех лет не было.

Деревенские большей частью разошлись: оплакивать мертвых, перевязывать раны живым. За спиной Белояра стояла его семья: сын с дочерью и жена. Робкая Калина нет-нет да и поглядывала украдкой на княжеского сотника, что вывез ее на своем коне из леса.

Старая Хрячиха никуда не торопилась. Передумав кланяться воительнице, она подковыляла к Торгриму, задрала голову.

– А скажи, молодец, матушка твоя, должно, красавицей была? И роду, уж верно, знатного?

Торгрим набрал воздуха в грудь. Торвейг и так знает, а до прочих ему какое дело?

– Она была пленницей из чужих земель. Мой отец выкупил ее и назвал женой. Он говорил, что прекраснее девы не видывал нигде.

– Так-так. – Бабка сверкнула глазом и растянула в улыбке беззубый рот. – А звали ее как?

– Мэйла ее звали! – задиристо крикнула Торвейг. – И кольцо это Торгрим с детства на шее носил!

– А по-нашему, выходит – Милава?

Хриплый смех старухи был похож на скрип плохо смазанного тележного колеса. Прожитые на свете восемь десятков лет согнули ее тяжким грузом, но отнюдь не лишили разума. Своим одним глазом старуха видела то, что иные не видят обоими. На память Хрячиха тоже не жаловалась. Она помнила седого Мала проказливым мальчишкой, которого сама не раз отхаживала крапивой. Пригодиных сестер, Руту с Милавой, помнила и того яснее. Как нежданно-негаданно посватался к Милаве воевода из Новгорода, как пригожая девка обмерла от счастья. Не по земле ходила – на крыльях летала. Через Руту женихи их двор десятой дорогой обходили. Радомиру доброхоты, понятно, нашептали. Да только воин никого слушать не стал, кроме своего сердца ретивого. Сыграли свадьбу, скоро молодая затяжелела.

Милосердные боги не всегда ведут человека прямой дорогой. Воевода смертельно тосковал по жене и не ведал, что ему ниспослано великое утешение.

У Радомира есть сын. Такой же высокий и сильный, как он сам. С волосами цвета бледного золота, как у Милавы. С васильковыми отцовскими глазами.

Мэйлой звал одноногий Эгиль-кузнец полонянку Милаву, которую честь по чести взял за себя. Не сразу понял, что женщина непраздна, а когда понял – обрадовался. Родился сын, и Эгиль назвал его своим, ввел в род, нарек именем.

Хрячиха промокнула заструившиеся вдруг по морщинистым щекам прозрачные старческие слезы. Сотник Буслай озадаченно чесал в затылке.

Проворная мыслью Пригода вдруг все поняла. Вещим женским сердцем почуяла. Раскинула руки и бросилась к Торгриму, обняла, уткнулась головой ему в плечо. Она все силилась понять, кого ей напоминает молодой воин. Ну, здравствуй, сын сестры, дорогой племянник, сокол заморский!

Торвейг тоже впомнила, как поддразнивала Вигмарра, в очередной раз битого Торгримом. Вот ведь как тебя, ярлова сына, кузнец одолел. Брат смертельно обиделся и презрительно обронил, что Торгрим Эгилю не родной сын, это все знают. У него, должно быть, в роду горные тролли водились, экая силища!

– Твоя правда, бабка, – проговорил староста и покрутил почти лысой головой. – Теперь я и сам вижу – похож, ну как есть похож. Ну, рассказать кому – не поверят!

Торгрим стоял ни жив ни мертв. Это что ж, выходит, он снова бился за свой дом? За землю, где родилась и выросла его мать? Он не смог отстоять Винтерхейм – но сейчас заступился за родичей.

Белояр, мрачно сопя в бороду, переводил взгляд со счастливой заплаканной жены на вспыхнувшее лицо урманина. У кузнеца глаз был верный, Хрячиха угадала точно. Тот же упрямый разлет густых бровей, у Руты были такие же, но темнее. Милава одна из трех сестер была светловолоса. А глаза – и впрямь как у воеводы Радомира.

Молодой урманин смотрел поверх головы Пригоды на Торвейг. Точнее, на рыжую макушку. Берсерка сгорбила плечи, растрепанные волосы упали на лицо. Торгрим всегда старался украдкой коснуться ее волос. Жесткие на вид кудри Торвейг на самом деле были гладкими, как мокрый шелк. Сейчас, подсвеченные солнцем, они полыхали прямо-таки огненной рыжиной.

Все остальное было как в тумане.

Распоряжался княжеский сотник, гомонили дружинники, взволнованно охали бабы, всплескивали руками. Даже плененные урмане вытягивали шеи, силясь понять, что происходит. Убивать прямо сейчас их вроде никто не собирался. Воины Арнульфа