Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

Рансу улыбнулась, толкнула Торвейг острым локтем.

– Спасибо тебе! – не унимался парень. – За то, что билась с этими… хотя они урмане, тебе вроде как свои.

– Эти свои, – проворчала Торвейг, – считают меня братоубийцей.

Отава посмотрела с интересом, оперлась на локоть, скривилась от боли.

– Я в это не верю, – горячо заявил Чеслав. – Ты не такая!

– Я не такая. – Торвейг опустила голову. Вспомнила искаженное яростью лицо Вигмарра, кровь Виглафа на снегу. – Мой отец тоже не поверил навету.

– Он тоже могучий воин? – Чеславу все было интересно. Не каждый день преломляешь хлеб с девицей, способной превращаться в медведя и драться в одиночку против двух десятков. – И тоже может… ну… того… оборачиваться? Как его зовут?

– Эк разобрало тебя, – покачала головой сестра.

– Мой отец – Рагнар Рагнарссон из Винтерхейма, – с гордостью сказала Торвейг. – У него три боевых драккара под полосатыми парусами… было.

– И красавица-жена, – неожиданно подала голос Отава. – По имени Гуннхильд. Так?

У бортницы словно пелена с глаз спала.

– Да… – опешила берсерка. – Ты знала мою матушку?

– Да, я знала, Медведица. Мне даже довелось скрестить с ней мечи. И отца твоего я никогда не позабуду и не прощу. За все горе и смерть, что несут на клинках такие, как Рагнар и его воины. И себя не прощу, что не убила его на острове.

– Так это ты, – у Торвейг возбужденно сверкнули глаза, – ты та гардская воительница, что вызвала отца на хольмганг?

– Я. Была воительница, да, видишь, вся вышла.

Чеслава подала матери миску с бульоном.

– Ты его не убила. Хотя вершила месть.

– Месть… – У Отавы во рту стоял железный кровяной привкус. – Что с нее толку. Будто смерть твоего отца вернет мне брата. Немиру, Руту. И прочих, кто погиб через него.

– Может статься, – негромко сказала Рансу, – что боги остановили твою руку тогда.

Отава усмехнулась, потом поморщилась от боли. Подранка о том же толковала. Убей она Рагнара на том острове двадцать лет назад – и не родилась бы рыжеволосая Торвейг-берсерка, не спасала бы сейчас ее, Отавину, жизнь. Жизни ее детей. Только брата все равно не вернуть.

– И что же он, Рагнар? – спросила Отава.

Спокойно так спросила, будто не про заклятого врага, а про дальнего родича. Уехал, мол, за семь морей и вестей о себе не шлет.

Торвейг опустила голову:

– Я не знаю. Мой дом сожгли. Отец с матерью исчезли, никто их не видел. Ни живыми, ни мертвыми.

– Так не бывает, – проворчала Отава. – След обязательно отыщется.

Что ж, Рагнар Рагнарссон. Вот и в твой дом беда зашла не постучавшись. С удивлением бортница поняла, что ей жаль осиротевшую Торвейг. Дочь своего злейшего врага.

А девка справная. Помимо воли Отава залюбовалась молодой урманкой. Она сама мечтала стать такой: сильной и яростной, неукротимой в бою. Правда, сейчас Торвейг выглядела измученной и поникшей. Серое лицо, бледные губы.

– Я не видела, чтобы кто-то бился как ты. – Отава решила отвлечь урманку от мрачных мыслей. – Даже когда в дружине была.

– Торвейг берсерка, – разомкнула уста молчаливая финка. – Боги дают ей силу.

– Торгрим сражается не хуже, – ляпнула Чеслава. – Он очень сильный!

Торвейг вперила в нее тяжелый взгляд. Дернула с пальца кольцо, то самое, катнула по столу.

– Забирай, не жалко. Не хочу о нем слышать вовсе!

Торвейг улеглась на лавку и проспала до самого вечера. А Отава до вечера сидела за столом и цедила горькое пиво. Что рана болела, то пустяки. На душе было томно, Отава тяжело вздыхала, глядя на спящую Торвейг. Смотрела на девицу, а видела мужчину, воина. Рагнара Рагнарссона, будь он неладен. Неужели боги услышали обращенные к ним мольбы о мести? На всякую силу найдется иная силища, еще грозней. Все так, но Рагнара и Гуннхильд было жаль. Ишь ты, троих детей родила северная воительница Рагнару. Сменила меч на прялку, ратные труды позабыла за хлопотами по хозяйству. Отава помнила, как Гуннхильд первая выпрыгнула из лодки, вымокнув выше пояса в ледяной воде, помчалась к острову, на ней лица не было. Как упала на колени, обняла Рагнара, перемазалась в его крови. А она сама, Отава? Доброй женой и хозяйкой стать не смогла, в дружине не осталась. Только что дети получились не хуже, чем у Гуннхильд с Рагнаром. Близнецы крепко стояли друг за дружку, пусть и впредь так будет. Бортница шмыгнула носом, запрокинула голову, не давая пролиться непрошеным слезам. Да полно, кого ты жалеешь, Отавушка? Рагнара, Гуннхильд? Или себя?

Рансу-финка устроилась на полу у печки, Чеслав и Чеслава по-тихому вымелись за порог. Не сговариваясь, зашагали к Белояру. Девушка сжимала в кулаке кольцо, на палец надеть не решалась.

В кузнецовой просторной избе было веселее. Высоченного Торгрима посадили на почетное место за столом, Пригода не могла насмотреться на племянника. Сладко пахло печеным, Калина как раз выставила на стол пирожки на деревянном блюде. Говорили о Милаве. На сестру заглядывались, только ждали, что Рута выйдет замуж – тут бы не один молодец посватался. Правду молвить, Милава из них троих была самой красивой. Белолицая, румяная, пышноволосая. А после того как Рута с Рагнаром спуталась да погибла через него – будто дорожка заросла. Много слез Пригода с Милавой пролили по сестре. И потом еще, когда поняли, что им судьба в девках оставаться. Особенно Милава убивалась. Да еще шепотки за спиной. Но появился воевода Радомир, ясным соколом слетел с небес. Увидел Милаву только раз, а назавтра посватался. Что ему до злых наветов да пересудов?

Торгрим растерялся. Эти добрые люди так искренне радовались, так сердечно его привечали. Вот его род, вот дом, куда можно вернуться. После смерти Эгиля кузнец почитал себя сиротой. Никто в Винтерхейме не мог рассказать, откуда родом сам Эгиль. Торгрим про себя думал, что отец изгнанник, но вслух ничего такого не говорил. Эгиля он любил, хоть тот и был вечно хмурым, скупым на ласку. После смерти жены и вовсе разучился улыбаться. Он поедет в Хольмгард вместе с людьми гардского конунга, решил Торгрим. Потому что тому конунгу служит Торвейг, а вовсе не для встречи с ярлом, которого называют его настоящим отцом.

Мальчишки глазели на урманина. Чеслава краем уха услышала, как Булгак подбивает брата уговорить Торгрима показать им несколько воинских ухваток, пригодится. А то и замолвить словечко сотнику, такому доблестному витязю не откажут. От прежней неприязни Булгака не осталось и следа. Этот урманин дрался за них, проливал кровь. И вдобавок оказался ему, Булгаку, двоюродным братом – вот уж подарок!

Калина тоже сияла от радости, как новенькая серебрушка. Чеслава украдкой, под столом, надела-таки кольцо, покрутила рукой так