Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

головой. Когда девушка подходила под благословение вместе с другими прихожанами, никто ее не останавливал. У потемневшей от времени иконы святой Параскевы в простом дубовом окладе Эрна могла стоять часами. Иногда шевелила губами, будто разговаривая с великомученицей.

В одиночку Эрна из дома не выходила, только с Правом. Мальчик-калека в такие минуты чувствовал себя взрослым и сильным. Будто он воин, способный оборонить красную девицу, сокрушить ворога, прогнать лихого человека. Раньше Эрна сама была веселой и бойкой, скорой на язык. Могла и затрещину отвесить, если кто без дозволения обнимет. Ярловы сыновья делили с ней ложе.

– А Нелюба нет, – развел руками рыжеусый рябой усмарь. – Захворал, должно.

Прав встревожился. К его другу никакая зараза сроду не приставала. Еще вчера кожемяка, широко улыбаясь, выспрашивал, скоро ли вернется Торвейг.

Нелюб с детства был сиротой. Вырос у дальней родни в Славенском конце. Прав знал, что друг давно хочет зажить своим домом. Вот поставит избу, там можно и невесту искать. Впрочем, такие, как Нелюб, в женихах недолго ходят, даром что простой кожемяка.

Поговорив со встревоженной теткой Нелюба, Прав уже в сумерках доковылял до тринадцатиглавой деревянной церкви Святой Софии, присел на ступеньку. Догорал оранжево-алый закат, отражался в темных водах Волхова. У Права стало тревожно на душе. Лопатками он ощутил чей-то взгляд, нерешительно взялся за нож, что висел на поясе. Нелюб подарил. И ножны сам сделал.

От стены храма отделилась маленькая поникшая фигурка. Прав узнал ее.

– Ефросиньюшка, ты?

– Я, – пискнула девчонка. И шмыгнула носом.

– Лихо, что ли, какое приключилось? – Прав старался говорить спокойно и уверенно.

Ефросинья всхлипнула, потом тихо и бессильно заплакала.

– Сговорили меня, – выдавила она, стуча зубами. – Мачеха замуж выдает.

Прав вздохнул. Ефросинья крестилась два года назад, но родные ее так и остались язычниками. Совсем худо стало, когда отец умер. Мачеха, сварливая и зловредная бабища, спала и видела, как спровадить девку со двора, лучше подальше, чтоб глаза ее не видали.

– За кого? – тихо спросил парнишка.

– Урманин какой-то. – Ефросинья вытерла глаза. – Богатый, по всему видать. За мной-то взять нечего, сам знаешь. Люнега вон куском попрекает…

Девушка мотнула головой, зло шмыгнула носом.

– Я лучше в Волхов брошусь. Только грех это.

– Не хочешь за урманина, да?

Ефросинья наклонилась совсем близко. В покрасневших от слез глазах плеснулся страх.

– Это сам диавол.

– Чего?! – моргнул Прав. – Ты в уме ли?

– Он, когда у нас был, принес мачехе серебра. Ну, она и позволила на меня посмотреть. Я воздух вышивала, у меня ладно выходит.

Прав кивнул: вышивала Ефросинья и правда дивно.

– Он подошел, дернул к себе. Я возьми и воткни иглу ему в руку!

– И что?!

– А ничего!

Девушка вскочила на ноги, взмахнула руками.

– Ничего! Он даже не вздрогнул!

Капли темной крови на деснице чужака. Светлые до белизны волосы, кривая усмешка. «Ты за это ответишь», – прошептал он тогда. Ефросинье стало страшно до одури. Может, и правда того… в омут? А Господь, может, простит, не зря же Его называют милосердным.

– Пойдем, провожу тебя. – Прав тоже поднялся, оперся на палку. – Негоже одной.

Ефросинья взглянула на него с каким-то дерзким отчаянием. Улыбнулась через непросохшие слезы.

– Все лучше, чем… к этому.

– Мыслю я, скоро Торвейг вернется. Слышала про нее?

Девушка не слышала, но на всякий случай кивнула.

– Она поможет. Сама говорила, что хочет помочь девице-христианке. Вроде как по обету.

Глава 20

Торвейг сидела на корме ладьи, облокотившись на борт, и хмуро смотрела на воду. У мачты поместились связанные урмане, полтора десятка. Прикидывали, должно быть, какую виру возьмет с них гардский конунг. При мысли о разговоре с собственным ярлом у Арнульфа предательски ныло в животе.

На носу ворочал тяжеленным веслом десятник Тур. Буслай отправил его вместе с пленниками по воде, передав письмо для воеводы Радомира. Тур принял лоскут тонкой бересты, спрятал на груди, уважительно поглядывая на сотника. Сам он грамоту так и не освоил.

– Чего смурной? – Буслай откинул назад свой чуб, сощурил на солнце зеленоватые глаза. – Медведицу с финкой тоже на ладье отправляю. Ишь ты… – Сотник покрутил головой. – Выбрала урманка, стало быть, тебя.

– Радости-то, – пробасил Тур, шевельнул плечами. – Меня ночью девки чужим именем еще не называли.

– Обозналась, что ли? – ухмыльнулся Буслай.

– Да иди ты!

У сотника было хорошее настроение: он предвкушал, как вернется в Новгород и предъявит воеводе Радомиру сына, которого тот, поди, давно похоронил. Это Радомир когда-то определил бойкого парнишку-сироту в детские при дружине, потом в отроки. Давно, еще в Киеве было дело. Буслай искренне привязался к воеводе и почитал его как отца.

Рансу-финке больше нравилось плыть по большой реке, чем по северным морям. Широкоскулая ладья поймала ветер и теперь шла уверенно, легко. Они плывут… ну да, домой. Впрочем, для Рансу дом был там, где Торвейг. Что бы там ни было под ногами: шаткая палуба, мягкая лесная земля или добрый деревянный пол, дочиста отмытый старательной Эрной. Следовало радоваться, но Рансу-финке было тревожно. Да и Торвейг глядела мрачнее тучи, отвечала односложно, почти не разжимая губ.

Скоро-скоро показались за крутой излучиной новгородские стены, блеснули на солнце купола Софийской церкви. Девушки раз сходили туда, посмотреть на Белого Бога, в которого верят гарды: у многих на груди поблескивали крестики. Подивились на расписанные стены, послушали пение и проповедь местного жреца. Рансу особенно понравилось душистое камлание, которое он совершал. Аромат был терпким, волнующим душу. Финка зажмурилась и вдруг увидела чужую далекую землю, опаленную жарким, какого здесь и не видели, солнцем. Шумная толпа затихает, слушая невысокого человека в простой одежде. Светлое чело его не увенчано царским убором, на ногах простые грубые сандалии. Но слова, летящие к людям, наполнены мудростью и любовью, выше которой нет. Рансу и Торвейг долго стояли тогда под высокими церковными сводами.

Распрощались на пристани. Торвейг еще посмотрела, как связанных урман свели с корабля. Тур махнул ей рукой, ступай, мол, Медведица. Сотник Буслай вернется через несколько дней. А с ним, уж верно, приедет Торгрим. Вот уж без кого в Хольмгарде можно было бы прекрасно обойтись! Подумаешь, воеводин сын!

Хунд залился веселым лаем, стоило Торвейг с Рансу повернуть на свою улицу, загодя почуял. Дом встретил их запахом пирогов с ревенем и душистой медовухи. Прав и Эрна стояли на крыльце. На загоревшем лице рабыни расцветала улыбка. Девушки переглянулись, подумав об одном и том же: в Винтерхейме Рагнара, когда он возвращался из морского похода, встречали несколько десятков человек.

Эрна натопила баню, положила в чистую бадью липового цвета и листьев малины, запарила их кипятком. Прав колол дрова. Ловко у него получалось, несмотря на увечье. Рансу