Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

и Торвейг зашли в тесную клетушку, берсерка улеглась на полок, подруга поместилась на полу: от банного жара у нее кружилась голова. Финка только сейчас заметила, как изменилась Торвейг. Ушла девическая мягкость лица, округлость коленей, а вот грудь стала больше и тяжелее. Берсерка смущенно прикрыла ладонями белые плечи, на которых еще виднелись следы ее безумной ночи с Торгримом, вызывающе глянула на Рансу… и обе рассмеялись. Торвейг ни словечка не сказала подруге, но финка откуда-то знала.

Ближе к вечеру в ворота несмело постучались. Прав впустил двух девок: Ефросинье, просватанной невесте, мачеха воспретила ходить по городу одной. Еле-еле она выпросилась в храм да уговорила подружку Алипию уйти вместе с ней со службы. Та согласилась из любопытства: не каждый день идешь к девке, что живет своим двором, да еще и сражается наравне с мужами из дружины. Про себя Алипия, худая как жердь, да еще лицом нечистая, полагала, что Ефросинье повезло: выходит замуж за богатого. Иноверец, конечно, но, может, уговорит со временем мужа обратиться к Христу, мало ли крещеных урман. К ней самой никто не сватался, и засидевшаяся в девках Алипия подумывала о монастыре. Прав успокаивающе кивнул обеим, заковылял по ступенькам крыльца.

Рансу пригласила девок к столу, Эрна налила в глиняные кружки кислого хлебного кваса, какой все здесь пили. Алипия, не скрывая жгучего любопытства, оглядывалась по сторонам, примечая, как живет воительница. Будет потом что рассказать дома. Ефросинья уперла глаза в стол и бесконечно теребила волнистый кончик своей косы.

Прав принялся рассказывать. Эрна, присев за стол, слушала, подперев ладонью мягкую щеку, Рансу сочувственно кивала. Торвейг силилась представить, каково это, когда выдают за немилого? Да что там немилого – чужого, незнакомого. Что бы делала она сама? Дралась, конечно. Хоть со всем миром, пока живая. В Винтерхейме такого не водилось. Гуннхильд даже рабов не принуждала соложничать.

– Прав сказал, ты помочь можешь… – тихо молвила девушка. И подняла заблестевшие надеждой глаза.

– А ты веришь в Белого Бога? Ты… как это… крещеная?

Ефросинья благоговейно сложила персты и осенила себя крестным знамением.

– Как ты это делаешь? Покажи! – заинтересовалась Торвейг. Подумала и добавила: – Я бы и так помогла.

Олаф Кривой, сидя за столом в Вальгалле, одобрительно ухмыльнулся и поднял золоченый рог с хмельным медом. По крайней мере, так казалось берсерке.

– Когда я была маленькой, – начала Торвейг, – старуха Нанна рассказывала, как могучий Тор, владыка громов и молний, лишился Мьелльнира. Злобный великан похитил волшебный молот, когда Тор заснул под деревом. И пообещал, что вернет украденное чудесное оружие, только если Фрейя, прекраснейшая из богинь, выйдет за него замуж.

– И она вышла? – с интересом спросила Алипия. – Из-за какого-то молота?

– Нет, конечно. Фрейя страшно разгневалась, услышав предложение великана. И тогда, – Торвейг озорно сверкнула глазами, – Тор отправился на брачный пир вместо нее, переодевшись в женское платье.

– Как это? – захлопали глазами девушки. – Жених тот ослеп, что ли? Если подмены не заметил.

– Может статься, – тихонько хихикнула Рансу, – ему глаза отвели.

На том и порешили. Торвейг азартно потерла ладони. Ей не терпелось пересчитать ребра неведомому жениху. Видишь, не хочет девка за тебя идти, так она в своей воле. Или думаешь, за деньги можно жену купить, как рабыню? С мачехой Люнегой бы еще не мешало потолковать, но это после успеется. Видишь, Олаф, я делаю, что ты просил. Я помню.

– Смотри, Торвейг, – серьезно сказала финка. – Как бы тебе и правда замуж не выйти.

Берсерка фыркнула от смеха и подавилась квасом, покраснела, закашлялась.

– Из себя он каков хоть, жених твой? – спросила она Ефросинью.

– Страшный, – не задержалась та с ответом. – Волосы белые, а глаза что угли.

Торвейг и Рансу переглянулись. Мало ли беловолосых на свете. Но обеим стало не по себе.

– Ох, зря я все затеяла! – Ефросинья вскочила, отбросила за спину свою многострадальную косу. – Вы уж простите дурищу. Не надо ничего! Страшно очень!

Она поклонилась в пояс, схватила Торвейг за руку, благодарно сжала.

– Да ты чего растревожилась? – Берсерка тоже поднялась, встала в дверях. – Не дело это, к замужеству свободную принуждать.

– Если бы батюшка жив был… – У Ефросиньи закапали слезы.

– Я обещала Олафу, – не очень понятно сказала Торвейг. – И я тебе помогу. А жить пока здесь можешь.

Прав принес Торвейг простой медный крестик на кожаном шнурке, она повесила его на шею, да еще нарочно выпустила поверх нарядного платья. Рыжие кудри Торвейг прикрыла темным платом, закуталась в суконный плащ. Если бы не рост и не воинская стать, могла бы сойти за юную невесту, робевшую перед дальней дорогой.

Все совпало, будто загодя кто условился. Свадьбу сыграют в стольном Киеве, куда Ефросинья поедет на торговом корабле, в сопровождении жениха. А сейчас ее проводят будущие родичи, тоже, конечно, урмане. Хочет взять с собой подругу – пусть. Одной-то на чужой стороне, известно, несладко. Будь Люнега чуть добрее и внимательнее к падчерице, заметила бы, что вместо долговязой рябой Алипии во дворе крутится маленькая чернокосая финка, одетая как для дальней дороги. Двум молчаливым урманам, понятно, до того дела и вовсе не было. Лица у обоих были скучающие и невыразительные, будто стертые. Посмотришь на такого, а после и не вспомнишь.

Ефросинья покорно села в седло, приторочила узелок с приданым. Мачеха махнула рукой, названые сестры улыбались, не скрывали своей радости: теперь и к ним пойдут женихи, старшую дочь выдали замуж! Может, не увидятся больше с посестрой, да и хвала богам.

Побледневшая от волнения девушка сосредоточенно припоминала указания: у ворот подойдет нищий, протянет руку за подаянием. Тут ей спрыгивать с седла и мешаться с толпой. Потом бежать во все лопатки. Спрятаться у Торвейг дома и не показывать носу на улицу до тех пор, пока воительница не вернется. Ее место займет Торвейг, а Рансу сделает так, чтобы урмане ничего не заметили.

Ефросинья ерзала в седле и горячо молилась. Пусть Господь охранит и защитит рыжую богатыршу, что так легко и охотно согласилась помочь ей. От чужих людей добра иной раз выходит больше, чем от тех, с кем делишь кров. На мачеху девушка не держала зла: Люнега овдовела рано, одна растила двух дочерей, недоедала-недопивала. Понятно, что свои кровинки ближе, чем падчерица. Да еще и христианка. Мачеху аж передергивало, когда Ефросинья крестилась. Да только ей самой новая вера помогла пережить смерть отца и не сойти с ума от горя. У Господа, известно, все живы, а значит, они еще встретятся. И вот еще что: Ефросинья со слезами на коленях просила помощи у святой Параскевы, которая, говорят, особо заступается за девушек и женщин, стоя у Божьего престола. Святая услышала – помощь