Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

– Держи, Торгрим.

Он покачал головой:

– Оставь себе, красавица. Носи на добрую память.

Хорошо сказал кузнец, по-доброму, но невесело. Чего там у них с Торвейг вышло, Чеслава не знала, да и не ее это забота. Ей теперь забывать синеглазого урманина, что нечаянно растревожил девичье сердечко. Не нужна ей никакая память! Калина ласково погладила подругу по закаменевшим плечам, чуть сжала руку. Она все понимала, Калька, с малолетства неразлейвода были.

– Возьми, – шепнула Отавишна. – Твоего батюшки работа.

Подруга не запрекословила, молча приняла колечко. Чеслава улыбнулась, проглотила слезы.

– Помнишь, у Торгрима кузня сгорела? – неожиданно спросила Рансу. Торвейг уже проснулась и теперь смотрела в потолок, заложив руки за голову. Отава же, наоборот, клевала носом, свесив голову на грудь.

– Ну? – хмуро откликнулась берсерка.

– Ему самому худо было. Будто отравили. Или опоили каким-то зельем. Не случись рядом Эрны, Торгрим бы точно угорел.

– Туда ему и дорога! – яростно прошептала Торвейг.

– Вернемся, спросим Эрну, – продолжала финка. – Может, припомнит, не было ли рядом Мерет, когда она еду готовила.

Торвейг рывком села, уставилась на Рансу.

– Защищаешь его?

– Торгрим не лжет, Торвейг. Такие, как он, не умеют душой кривить. А Мерет… она и братьев твоих сумела обмануть. И госпожу Гуннхильд. И вообще всех. Так что зря ты…

– Да что ты вообще знаешь, Рансу? Тебя не было, когда он… когда я… – У Торвейг маковым цветом полыхнули щеки.

– Многое. – Финка улыбнулась в темноте. – Ты будешь жалеть о нем, берсерка.

– Я?! Жалеть? Ха! – Она вскочила на ноги. – Ни хрена ты не ведаешь, хоть и шаманка!

Торвейг вылетела за порог, чуть не задымившись. Рансу не обиделась. Легко поднялась, стала убирать со стола. Накрыла Отаву одеялом, другое свернула и подсунула ей под спину.

Берсерка яростно мерила шагами улицу. Дошла до берега, посмотрела на чужой корабль. Ее окликнули дружинные, позвали к костру. Ночь была теплой, воинство Буслая большей частью ночевало под открытым небом. Кто-то сунул Торвейг в руки кружку с хмельным медом, она с удовольствием сделала большой глоток, завертела головой, высматривая кого-то.

– А славно тот урманин бился. – Диомид макнул усы в свою кружку. – Видали, как сотника наземь сверг вместе с конем?

И тут про Торгрима говорят! Берсерка скрипнула зубами.

– Силен он, как тур, верно. Эх, на мечах бы переведаться, посмотрим, так ли хорош…

– На мечах и я тебя побью. Верно, и он осилит!

– Когда ты меня бил? Во сне разве что?

Дружный хохот дюжины глоток.

Торвейг сплюнула себе под ноги и пошла к другому костру. Встала за спиной у Тура, положила руку ему на плечо. Могучий десятник повернулся.

– А, Медведица! Садись!

– Нет. – Торвейг мотнула головой. – Пойдем со мной, Тур.

Дружинник удивился, но виду не подал.

– Пойдем, коли не шутишь.

Воеводе Радомиру не спалось в эту ночь, томили его невеселые думы. Первая думка – о князе Ярославе. Об этом годе новгородский князь не направил в Киев ни единой гривны урока. По всему видать, намерен отложиться от отца. Ладно ли? С одной стороны молодого князя подзуживают местные бояре, поют сладкие песни о вольном городе Новгороде. Чем новгородский князь хуже киевского? Разве вотчина Ярослава не обильна? Разве мало злата-серебра приносит торговля с заморскими странами? С другой стороны подступали урмане во главе с ярлом Эймундом. Не век же конунгу Хольмгарда держаться за отцовскую руку, как несмышленому ребенку. А исполчится Валдамар на сына, загремит оружием – что ж, можно и силами померяться. У Эймунда, само собой, свой интерес: спит и видит, наверное, богатую добычу, что возьмет в Киеве.

Союзников новых найти тоже нетрудно, кивает урманин: вот, у свейского конунга есть дочь Ингигерда, белорукая красавица. Чем не невеста для Ярицлейва?

Даже Будый, толстый хитрый лис, будто начисто весь ум растерял. Вместо того чтобы образумить Ярослава, потакает ему. Тоже, наверное, видит себя нарочитым боярином при великом князе. Гневное письмо отца, присланное с верным человеком, Ярослав, прочитав, бросил в огонь, а гонца отправил обратно с пустой сумой. Так, мол, и так, батюшка киевский князь, Новгород отныне и вовеки никому кланяться не будет.

Воевода будто воочию видел, как старый князь киевский сдвигает густые брови, слушая гонца, как на его высокое чело ложится тень. И свершилось: разгневанный Владимир приказывает требить пути да мосты мостить, идет с ратью вразумлять дерзкого сына-ослушника, мстить ему за великую обиду.

Вторая думка Радомира – о страшных слухах, что носятся по городу. С весны пропало четверо парней и три девки. Девок всех нашли в Волхове, разорванных дикими зверями чуть ли не на части. Чернавка, торговка с рынка, купеческая дочь. Все молодые, пригожие. Купчиху достали в дорогом расшитом платье, с блестящими жуковиньями на распухших пальцах. Воевода был там. Радомир всякое повидал, но и у него захолонуло сердце.

Молодые крепкие парни – два рыбака, кузнечный подмастерье да охотник-карел – исчезли бесследно. Женки рыбацкие до сих пор выходят к воротам, все глаза проглядели.

Князь Ярослав отбыл в свое имение Ракому вместе со всем двором, оставив в Новгороде двух воевод. Князь разместил урманскую дружину рядом со своим дворищем на правом берегу Волхова. Горожане уже прозывали ту улицу Урманской или Варецкой. Опасное соседство, ну да князь, верно, знает, что делает. Вишь ты, от отца надумал отложиться, через то и урман к себе приблизил.

Скрепя сердце Радомир наведался к ярлу Эймунду на Поромонов двор. Рассказал о загадочных исчезновениях. Урманин скривил губы и ответил, что ему это неинтересно. Подумаешь, три девки. Из его хирда никто не пропал. Выходя из горницы, взбешенный воевода так хлопнул дверью, что по косяку пошла трещина.

Управившись с делами, Прав, как обычно, пошел в кожевенный ряд. Честно говоря, с отъездом Торвейг и Рансу дел особых и не было. Но в праздности они с Эрной не сидели: до блеска отчистили всю утварь, соорудили маленькую коптильню в углу. Прав покупал у рыбаков щук да сазанов, Эрна коптила. Засолили два бочонка мяса, поставили в погребе. Носили на рынок яйца. Немая урманка привыкла к Праву, перестала дичиться, иногда даже улыбалась и со вздохом ерошила ему волосы. Мальчику иногда казалось, что Эрна – его сестра, только не понять, старшая или младшая. Годами старшая, конечно. Но стоит посмотреть, как она вцепляется в руку Права, когда они идут на рынок. Или в храм. Урманка тихонечко садилась в углу, задирала голову, разглядывая росписи на стенах, слушала пение маленького хора и проповеди священника, иногда согласно кивала. Отец Спиридон, узнав печальную историю Эрны, сокрушенно покачал