Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

Торвейг остановилась. Огляделась вокруг. Рансу держат крепко, туда не дотянуться. Ей самой в горло нацелена стрела с широким наконечником – для охоты на крупного зверя.

– Ну, здравствуй, Торвейг-братоубийца, – спокойно сказал Сигват-ярл. – Вот и привелось встретиться. Рада?

– Рада, – в тон ему ответила берсерка. В груди ее клокотало бешенство. – Только я не братоубийца, слышишь, ты, мешок с дерьмом!

Охранники Сигвата одновременно ударили ее в живот. Торвейг ахнула, согнулась, но на ногах устояла. На веках вскипели слезы, берсерка зажмурилась от резкой, оглушающей боли.

– Где мой отец?! – завопила Торвейг. – Почему ты идешь на его драккаре?

Новый удар, за ним еще один – по лицу. Голова Торвейг мотнулась, из разбитой губы потекла кровь. Рансу дернулась было к подруге, но лезвие ножа уперлось ей в подбородок. Финку замутило.

Берсерка с усилием выпрямилась, оскалила губы в жутковатой кровавой усмешке. Ветер наполнял паруса, Волхов катил свои воды к озеру Ильмень. Торвейг попыталась вызвать в себе берсерочью ярость, призвала на помощь огненного бога Тора. То ли не было у суровых северных богов власти здесь, в гардской стороне, то ли они просто отвернулись от дочери Рагнара, ничего не произошло. Торвейг подумала, что может стать медведицей и броситься за борт, но как быть с Рансу?

С человеком всегда так. Мы надеемся и тем живы. Даже после рассказа Торгрима о разгроме Винтерхейма Торвейг верила – вопреки всему. Кузнец не видел Рагнара и Гуннхильд мертвыми, он спасал Виглафа. И Эрна тоже не видела, качала головой, когда девушки спрашивали.

И вот тут в сердце Торвейг пробрался страх, оплел ее липкими тенетами, отнимая разум и волю. Так страшно и горько берсерке не было, даже когда она стояла против драугра, поднявшегося из могилы. За ее спиной были люди, которые вверили ей свои жизни, а через несколько фьордов стоял родной дом, а теперь… что осталось? Рансу и… Нет, одна только Рансу-финка.

Ей не выстоять, все кончено. Так зачем бороться?

Когда Торвейг заломили руки за спину и сковали их цепями, берсерка даже не шевельнулась. Боги оставили ее, наверное, потому, что она надела на шею крест, знак Иисуса Христа. Теперь Торвейг знала, как зовут Белого Бога ромеев, в которого здесь тоже верят. Прав даже научил ее коротенькой молитве: «Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя».

– Ты уже носила эти оковы, помнишь? – усмехнулся Сигват. – Хорошая работа, надо признать. Ваш кузнец делал. За такого искусного и сильного раба можно было бы запросить на торгу немалую цену, – с сожалением вздохнул купец. – Но он замерз в лесу. Тоже мертвец теперь.

– Туда ему и дорога, предателю, – прохрипела Торвейг.

– Вы скоро его догоните. Тебе не вырваться, медведица.

Ярл не сразу поверил своей дочери, когда она сказала, что Торвейг превращается. Мерет умная и хитрая, как сам Локи, но девица-оборотень? Чудо! Хотя его собственный сын…

Сигват подошел к Рансу. В раскосых глазах маленькой финки не было страха. Рабыня не понимает, в какую ловушку они попали? Какие тролли вообще принесли сюда Торвейг? Где сирота-христианка? Ладно, вернется Рунольв и все объяснит.

Боги, наверное, решили за что-то вознаградить его, Сигвата. Дела складываются невероятно удачно. Ярл Эймунд, что нынче стал воеводой у конунга Ярицлейва, и в этом году не вернет ему, сколько задолжал, а значит, Сигват может ничего не опасаться. Больше хирда Эймунда здесь нет силы. Да что Эймунд, кое-кто из богатых местных ярлов нет-нет да и захаживает. Иные уже в серьезных долгах, а значит – в полной воле Сигвата-ярла. Можно быть несвободным, даже если не носишь рабский ошейник, а спишь на пуховых перинах и за трапезой у тебя подают заморские яства. Власть – самое главное, что есть на свете. Самое желанное и сладкое. Куда там воинской славе или женской любви… Сигват позабыл уже, когда держал в руках меч, а вот имя Рагнара из Винтерхейма прославляли сладкоголосые скальды на пирах. И не только в Рогаланде. И где он, Рагнар? Где его удача?

Двадцать лет назад чернокосая красавица Гуннхильд, дочь Торварда, расторгла их брачный сговор. Так и сказала отцу: люблю, мол, другого, Рагнара Рагнарссона. Станешь неволить меня – утоплюсь, и будешь ты, отец, до смерти в шуме морских волн слышать рыдания и горькие стоны. Торвард оказался мягкотел, пошел на поводу у старшей дочери, любил ее без памяти. Он отдал Сигвату почти все, что имел, в уплату за порушенный договор. Сигват распорядился вирой с толком и пользой, пустил в оборот. А когда забогател, женился на второй дочери Торварда, юной и золотоволосой, поселился рядом с Винтерхеймом.

Гуннхильд снилась ему каждую ночь. Приходила, сияла ясными очами, дразнила и смеялась. Сигват протягивал руку – и видение исчезало. Часто снился Рагнар – вместе с Гуннхильд, конечно же. Она улыбалась ему, любила его, отдавалась ему. Жарко, жадно, страстно.

Не Сигвату.

Когда у купца родилась первая дочь, малышка Мерет, со светящейся, как жемчуг, матовой кожей, он отправился к лесной ведьме просить избавления от наваждения. Старуха Кольгримма от денег отказалась, равнодушно бросила туго набитый кошель на пол. С Сигвата взяли иную плату: он возлег с дочерью Кольгриммы, молчаливой бледной красавицей с горящими глазами. Они потом встретились еще несколько раз в лесу. Своего имени девушка не назвала, они обменялись едва ли десятком слов.

Сосущая тоска постепенно покидала сердце ярла Сигвата, проклятая Гуннхильд больше не тревожила его по ночам. Но купец ничего не забыл и не простил.

Ветреной ночью на излете весны бледная дочь Кольгриммы явилась к нему во двор, неслышной поступью пройдя мимо охраны. Вошла в длинный дом, наклонилась над колыбелью, где лежала малышка Мерет.

На рассвете все проснулись от дикого вопля: кормилица заходилась криком, указывая на ребенка, и рвала на себе волосы. Холодея от недоброго предчувствия, Сигват примчался, позабыв обуться, и оторопел: в просторной резной колыбели лежало два младенца. Мерет, его прелестная жемчужина, и мальчик с янтарными глазами.

Глава 21

Рансу тоже связали по рукам и ногам, бросили в трюм вместе со скованной Торвейг. Финка подкатилась к подруге, положила голову ей на плечо. В трюме было темно и мокро, воняло тухлым.

– Торвейг, ну…

Берсерка ответила пустым, ничего не выражающим взором, тяжело вздохнула.

– Рагнар жив, – тихо молвила Рансу. – Только я не могу его увидеть. Может, оттого, что я плохая шаманка, слабая.

Торвейг приподнялась на локте, цепи звякнули.

– Я тебе не верю, Рансу. Всегда верила, а сейчас… зря ты не убежала.

Маленькая финка подтянула колени к груди.

– Без тебя никуда не уйду, – повторила она.

Наверху раздались громкие голоса, потом девушки услышали взрыв смеха. Негромко скрипнула лестница.