Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

Торгрим, подобрав свой клинок, спешил во двор, откуда поднимался к небу темный дымный столб. Молот-амулет на шее будто толкал под ключицу: смотри, кузнец, не оплошай, ты и так уже наворотил достаточно. Вокруг него рубились и умирали, посылали проклятия, захлебывались слезами. Торгрим знал, где искать Торвейг, дочь Рагнара. Девушку с дикой душой, воительницу и берсерку с очами синими, как земля драккаров. Ту, что давно уже заслоняла кузнецу белый свет, только он, дурень, не вдруг это понял. После колдовской купальской ночи Торгриму стало ясно: больше ничего уже не будет. Никого. И – лучше этого нельзя было выдумать.

Рядом с пылающим сараем возникла цепочка людей с ведрами. Староста Мал сидел на земле и плакал, утирая слезы дрожащей рукой. Он ничего не сказал урманам, даже когда они сожгли ему ступни – Мал и сейчас чуял запах своей горящей плоти. Княжеская рать явилась будто из ниоткуда в ответ на его мольбы, и вот северные разбойники получали по заслугам… но какое это имело значение? Сыновей уже не вернуть… хвала богам, невестка успела укрыть внуков, да и его старуха-жена отделалась синяками, когда ее сбросили с лавки, переворачивая избу в поисках наживы. А сарай, что сарай… пустое, уже не потушить.

Торгрим вырвал полное ведро у паренька с разбитым лицом (Булгак, кузнецкий сын, потом скажет, что еще ни у кого не видел таких сумасшедших глаз), опрокинул на себя и рванулся вышибать дверь. Навалился раз, другой, третий, закашлялся от едкого дыма, прикрыл рукой лицо. Булгак догадался еще раз сбегать к колодцу. Куда он ломится, этот урманин?

Рухнула балка, провалилась крыша, но Торгрим был уже внутри. На обнаженных плечах и спине вспухли ожоги, нутро запеклось, но он увидел Торвейг: берсерка лежала лицом вниз на земляном полу, волосы ее тлели. Торгрим схватил ее в объятия, прижал к груди, закрывая от жара своим телом. Перевалился через порог, упал на землю, покатился, сбивая пламя с рубашки девушки. Так и не разомкнул рук. Торвейг же крепко сжимала в руке меч.

Арнульф и дюжина его людей, оставшихся в живых, мрачно смотрели на княжеских воинов. Так-то, волки серые, в капкан, поди, не сладко попадать? За спинами дружинников мелькали бледные лица деревенских. Высокий кряжистый мужчина, утирая кровь из рассеченной брови, тронул сотника за рукав.

– Оставь их здесь, воевода!

– Я не воевода. – Буслай вцепился в свой чуб. – Их князь судить будет, добрые люди. Беззаконие урмане сотворили, княжеское слово нарушили!

Деревенские зашумели.

Сотник хотел сказать, что князь Ярослав рассудит по справедливости и всенепременно выплатит виру. Точнее, выплатит ее, конечно, ярл Эймунд. Слова застряли в горле, сотник постучал себя по груди, будто намереваясь их протолкнуть.

Маленькая финка, спешно закончив перевязывать Диомида – угораздило же поймать стрелу! – помчалась на поиски Торвейг. Расталкивала людей, спрашивала каждого, не видали, мол, деву-воина с рыжими кудрями?

Староста Мал с перевязанными ногами восседал на толстом пне. Он с достоинством поблагодарил княжеского сотника, хотя на морщинистых щеках еще виднелись дорожки от слез, потерявшиеся в густой седой бороде. Рыдали женщины, потерявшие мужей, отцов и братьев, мужчины стояли с почерневшими от горя лицами. Буслай повесил чубатую голову: он должен был поспеть раньше!

Повинуясь знаку сотника, дружинные поснимали с налетчиков – живых и мертвых – оружие и справу, их самих накрепко связали. Урмане злобно зыркали исподлобья, но сопротивления не оказывали.

Давешний полуголый воин, покрытый ожогами и копотью, нес на руках… ну да, Медведицу в окровавленной рубашке. Рыжие волосы свесились чуть не до земли, голова запрокинута.

– Это еще кто? – хмуро спросил Буслай. Он еле успел выдернуть ногу из стремени, валясь на землю вместе с конем.

– Купца Хожаты челядин, – уверенно сказал староста. И добавил, пожевав губами: – Люди сказывают, славно бился.

Славно он бился, ага. Надо еще разузнать, кто таков будет.

Буслай подошел к сидящему на земле спутанному Арнульфу, невежливо пнул его в ребра. Молодой вождь поднял голову.

– Из ваших?

Урманин качнул головой и плюнул сотнику на сапоги, за что получил еще один пинок.

Вывернушаяся неведомо откуда финка Рансу удивила: с криком бросилась к богатырю, обняла его, обняла Торвейг, засмеялась, заплакала, схватила ее за руку. Здоровый мужик, желающий оставить урман на расправу (как выяснилось, местный кузнец), тоже рванулся к Торвейг, дернул ее к себе – и едва устоял на ногах, получив крепкую затрещину. Урманин опустил девушку на землю, сжал кулаки. Кузнец выхватил нож.

– А ну, прекратить! – грозно крикнул Буслай. – Али мало сегодня крови пролилось?!

Белояр с искаженным лицом указывал на Торвейг. На побелевших щеках проступили красные пятна.

– Сказывай толком! – приказал сотник. У него голова шла кругом.

Торвейг приподнялась на локтях, потом села, огляделась. Рансу подставила плечо, зашептала что-то успокаивающее. Девушки крепко обнялись, по губам берсерки скользнула улыбка.

– У нее кольцо на руке! – Деревенский кузнец взревел, как раненый тур. – Моя работа! Я его для воеводы Радомира делал. Для Милавы! Убийца!

– Это мое кольцо! – разомкнул уста молчавший доселе пришлый урманин и повел широченными плечами.

– Врешь, пес!

– Я железо подыму, – уперся Торгрим. – Мое. От отца досталось.

Торвейг вдруг расхохоталась. Поднесла руку к глазам, разглядывая колечко, потом уставилась на Торгрима. Она смеялась, хлопая себя по бедрам, а на глазах выступили слезы. Рансу с тревогой дернулась к подруге, не понимая, что с ней творится. Торвейг все помнила. Ту безумную ночь, счастливее которой с ней еще не случалось. Так это Торгрим был с ней, Торгрим-кузнец из Винтерхейма! Это он заставил ее стонать и кричать от наслаждения чуть не до утра. Это от его ярой любви на белой коже Торвейг остались синяки, кровь вскипала кипятком, а воспоминания будоражили истомой. Торгрим-кузнец – и она, берсерка Торвейг. Да как такое вообще возможно?!

Торвейг тряслась от смеха и рыданий, обхватив голову руками. Ох, Торгрим, что же ты делаешь со мной…

Торгрим живой. Вот он, рядом, только руку протяни, из плоти и крови. Может, и отец с матерью не погибли! А Виглаф? Может… У Торвейг закружилась голова. Она хотела задать молодому кузнецу сотню вопросов, но слова не шли с языка. Это страх сделал ее немой. Страх услышать ответы.

– Значит, отец твой убийца и разбойник! – не унимался Белояр. – Все вы, урмане…

– Больно круто заворачиваешь, – крякнул староста. – Все помнят про твое горе, кузнече. Но вот так, чтобы облыжно винить, – нет такого закона. Он, – Мал мотнул седой бородой, – защищал нас, хоть и урманин.

– Добрый он воин! – крикнули из толпы.

– Ты, сокол-воевода, суди сам. – К Буслаю