Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

Чеслава опять не понимала, что на нее нашло. Рыжая девка толкует о своих снах, вместо того чтобы челом бить? Вот уж пустое! Она спасала ее не ради благодарности, а потому, что бросить не могла. А страху-то натерпелась! И брата жалко. Чеслава всхлипнула, порывисто отвернулась, зло утерла глаза рукавом.

– Где Рансу? – снова подала голос урманка.

– У Лесовицы, – робко ответила Калина. – В гостях она, девица.

Торвейг приподнялась:

– К ней пойду.

– Лежи уж! – бросила Чеслава. – Морока с тобой! На ноги станешь – брат решит, что с тобой делать. Ты в его власти теперь, знай!

– Уж не твой ли брат, – усмехнулась Торвейг, – меня до рассвета обнимал? Коли так, я согласна, люб он мне. Ух, силен! – Урманка захохотала, откинув голову.

Чеславе вся кровь бросилась в лицо. О чем она толкует? Калина побледнела и обессиленно опустилась на лавку.

Тихо-тихо подплыл к берегу чужой корабль, ткнулся носом. Незваные гости спустили парус, обмотали длинные весла тряпками: ни шуму тебе, ни плеска. Так же тихо сошли на берег, двинулись к деревне, что стояла на высоком обрывистом берегу. Было их три дюжины. На каждом воинская справа, длинные мечи загодя вынуты из ножен. По всем расчетам, дружинные поспеют сюда завтра к ночи – и найдут пепелище, с которого взять им будет нечего. Не обеднеет конунг Ярицлейв, у него в закромах добра всякого схоронено, уж мог бы и получше платить тем, кого нанимает на службу, Эймунд-ярл часто ведет такие речи. Эймунду можно верить. Жаль, купчину не нагнать, успел уже убраться. Все потому, что идут не на драккаре, а на глупой толстобрюхой ладье. Человечек один сказывал, торговый гость всегда много товара здесь берет, платит не скупо. Значит, в мошне у местных кой-чего точно припрятано. Будет добыча!

Один из воинов запнулся за торчащий из земли корень, выругался. Идущий сзади ткнул его кулаком в спину: тише, мол. Душная летняя ночь, занавесив косматыми тучами все небо, наконец разразилась проливным дождем. Упругие струи хлестали пришельцев по плечам, стекали по шлемам.

Вдовий сын Млад, возвращаясь глубоко за полночь, думал, что соврать матери. Все глаза, поди, проглядела. Правду сказать было стыдно: парнишка прятался в чужом стогу, глядя на милые сердцу окошки. Тут беды большой, конечно, нет, беда в том, что изба та Белояра-кузнеца. Заругается мать, может и мокрым полотенцем по заду наладить как следует. Уже говорено не раз: и думать не моги Калину сватать. Нашел тоже красу ненаглядную! Или забыл, что с тетками ее случилось? Или напомнить, как по осени с Булгаком разодрался, чтоб ему провалиться, собачьему сыну?

Млад остановился, откинул со лба мокрые волосы, зябко поежился. Уловив за пеленой дождя движение, моргнул, потер глаза. Чужая рука зажала ему рот, парень рванулся… клинок вошел ему точно между ребер. Со двора вдовой Щедры послышался тоскливый собачий вой.

– Ужо тебе! – Женщина распахнула дверь. Пес не унимался, он горестно выл, подняв морду к небу. И так на сердце кручина. Да где же Млад ходит?

Волкодав старосты, похоже, обезумел: рвался с цепи, заходился хриплым лаем, роняя слюни. Мал встревожился – пес был отличным сторожем и сроду не брехал попусту. Проснулись его сыновья, здоровенные парни-охотники, взялись за снаряженные луки.

И тут тишину прорезал чей-то истошный вопль.

– Урмане идут! Урмане!

Они налетели беспощадным стальным вихрем, ураганом, что сметает все на своем пути. Коротко взлаяла собака, закричала женщина. Староста вместе с сыновьями бежал по улице. Охотники крепко сжимали в руках короткие копья, но сам Мал еще надеялся решить дело миром. Может, получится откупиться. Он хорошо помнил случившийся много лет назад набег Рагнара. Тогда обошлось малой кровью, урмане быстро вложили мечи в ножны. Кое-кому, конечно, аукается до сих пор, но такая уж она – жизнь.

Староста, конечно, не знал, что воины Эймунда, гнавшиеся за купцом Хожатой, горят злой досадой и только рады эту досаду выместить. Что сам Эймунд и его дружина колеблются: не лучше ли отложиться от новгородского князя? Конунг Ярицлейв пока что исправно посылает урок в Киев, к стольному двору своего могущественного отца, могучего конунга Валдамара, а потому на прокорм наемного войска остается совсем, совсем немного. Но это до поры до времени. Конунг Хольмгарда хоть и молод годами, но умен, упрям и горд. Доходят слухи и о немирье между отцом и сыном, может дойти и до распри. Валдамар, преклонный уже летами, собирается-де передать киевский стол младшему сыну, в обход Ярицлейва. Может статься, мечи северных воинов стольный Киев окуют златом и серебром, да еще с бою возьмут они богатую добычу, будут жить весело и сытно под рукой великого гардского конунга, слава о котором гремит по всем землям… Или под рукой его сына Бурислейфа, молодого владыки. А Хольмгард с его конунгом? Будет повержен! Не выстоять ему против киевской дружины вместе с воинами Эймунда.

Молодой Арнульф, единокровный брат Эймунда, что вел сейчас свой небольшой отряд, с вызовом поглядывал вокруг. Он отсчитал всего восемнадцать зим и только один раз был в набеге. Когда Эймунд дал ему три дюжины воинов, опытных и закаленных в боях, у парня от гордости закружилась голова. Вождь рассудил, что волчонку пора становиться матерым хищником и привыкать к вкусу свежей крови. Если о набеге узнает конунг или воевода Радомир, Арнульфу несдобровать. Эймунд может отпереться, но его тоже князь по голове не погладит. Значит, нужно сделать так, чтобы некому было рассказывать…

– Остановитесь! – закричал Мал, завидев урман. – У нас есть чем заплатить!

– Правда? – Арнульф возвышался над стариком на целую голову.

– Да. – Старик, задыхаясь от бега, оперся на руку сына. – Пощадите людей, доблестные воины!

У него еще теплилась надежда, что это княжеские данщики, как раз должны об эту пору прибыть. Пусть возьмут отложенное для князя, пусть возьмут сверх, только не чинят разора и убийств.

Урмане тем временем окружили деревню. Надо, чтобы мышь не проскочила, а то увеется кто в лес да схоронится, поди его сыщи. Но вот занялась огнем первая крыша, вот выскочила из своего просторного дома дородная Щедра, а урманин полоснул ее мечом посередине живота…

Нет, не данщики. Да и не стали бы дружинные люди красться ночью, как тати.

Молодые охотники, сыновья старосты, поняли все раньше его. Их быстро взяли в кольцо пятеро урман, все в кольчугах. У них же только копья с широким наконечником – на крупного зверя.

Воеводе Буслаю будто плеснули в лицо водой: свежей и отменно холодной. Он распахнул глаза, сел, одновременно нащупывая меч. В лесу было тихо, горел костерок, негромко переговаривались