Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

Еще и урманка, час от часу не легче.

– Что нам с ней делать? – подал голос Чеслав.

– Не моя печаль. Ты полонил, тебе и владеть. В холопки себе возьми, если выживет.

Лесовица одним движением перекинула через плечо вторую девушку, только черные косы свесились чуть не до земли.

Под ноги Чеславе подкатился давешний клубок, только сейчас, в ночной темноте, от него исходил неяркий зеленоватый свет. Так порой мерцают гнилушки на болоте. Девушка взялась за волокушу, куда уложили раненую, в полной уверенности, что не сможет ее и с места сдвинуть. Первый шаг дался тяжело, будто доверху груженную телегу тащишь, а потом ощутимо полегчало. Словно неуклюжая волокуша стала и впрямь телегой на добрых, ладно пригнанных колесах, и стелилась под те колеса не лесная трава да мох, а наезженный тракт, какой на ярмарку ведет. Чеслав брел следом, опираясь на свою палку.

Лесовица меж тем исчезла, будто растворилась в прохладном воздухе. От болот тянуло холодной сыростью, луна скрылась за тучами. Чеслава тянула волокушу, чувствуя, как наливаются тяжкой свинцовой усталостью руки и плечи, прислушивалась к неловким шагам брата, ловила его прерывистое дыхание. Ох, и во что они ввязались? А ну как и правда помрет урманка, тогда все зря? Как ее лечить? Тут волхв нужен, а не деревенский лекарь. Матушка в ранах понимает, не зря в дружине была, но захочет ли помогать урманке? Уж больно яростно Отава ненавидит пришельцев с севера. Куда тогда? И что делать потом?

– Чеслава, – послышалось за спиной. Голос был не брата. – Оглянись, красавица, посмотри на меня!

Чеслава сбилась с шага, споткнулась, остановилась. Это Торгрим. Торгрим-кузнец, синеглазый урманин, звал ее. Чеславе до боли захотелось его увидеть, пересечься взглядами. И чтобы Торгрим еще раз ей улыбнулся.

– Ты чего, Чесь? Очень тяжко, да? – Слабый голос брата развеял морок.

– Ты ничего не слышал? – Чеслава покосилась-таки через плечо, увидела бледное лицо и рыжую макушку.

– Ничего. – Брат остановился, лихорадочно блестя глазами из-под слипшихся волос. Его бросало то в жар, то в холод, но парень старался не подавать виду.

Сколько им еще идти? Глядя на мерцающий клубок, Чеслава чувствовала за собой движение. Волокушу она тянула не одна. Если прислушаться, можно разобрать голоса и негромкий смех лесунок, одетых в зеленую летнюю листву.

Чеслав остановился. Сейчас, сейчас он переведет дыхание и нагонит сестру.

– Чеслав! – ласково позвали его. Тихий девичий голос был наполнен нежностью. У Чеслава дрогнуло сердце. Это Лазоря, его ненаглядная, краше которой не видели небеса. Точно, она! Чей еще голос мог звучать такой неизъяснимой прелестью?

– Иди ко мне! – продолжала звать девушка. – Я вылечу твои раны и утолю твою боль! Я хочу быть с тобой, Чеслав…

Завороженный чудным голосом, парень шагнул с тропы. Он всматривался в темноту, тщась разглядеть свою зазнобу. Волокуша стала такой тяжелой, что Чеслава со стоном разжала руки. И увидела брата, вперившего безумный взор в куст орешника.

– Стой! Славка!

С трех сторон к брату и сестре прянули темные тени, потянуло болотом. Клубочек подкатился к ногам девушки, будто ища у нее защиты.

Бессильно уронив руки, Чеслава смотрела, как открылась рваная рана на теле урманки, засочилась темной кровью. Как на эту горячую кровь слетелись, будто голодные вороны, мрачные сестры-лихоманки. Это они целуют спящих в губы, а наутро те мечутся в жару, бредят и мучаются. А то и помирают, истаивают, как восковые свечи. На девушку накатило сонное оцепенение, сковало по рукам и ногам чарами-путами. Чеслава стояла, будто вросшая в землю. Хотела остеречь брата, куда, мол, тебя нелегкая несет, – но с замороженных губ не сорвалось ни звука.

Чеслав же, ровным счетом ничего не видя, со счастливой улыбкой на устах внимал зовущему его голосу и послушно шел. Вот под ногами захлюпала болотная жижа, вот с треском сломалась палка, на которую парень опирался всем телом…

Его сестра обратила взгляд на слабо мерцающий клубочек. Веки наливались смертельной тяжестью, но девушка боролась: снова и снова распахивала глаза, сопротивляясь. Понимала, что иначе погибнет. Только на это сил и доставало. И еще звать на помощь, кричать без крика.

Мама! Помоги, пропадаем!

Отава-бортница бежала по лесу. Она всегда чуяла, когда с детьми неладно, давно уж заметила. Мчалась налегке, только русые косы мотались туда-сюда по спине. Обрезать их рука не поднималась. Отава и так была бельмом на глазу у всей деревни. Голову не покрывала ни повойником, ни вышитой рогатой кикой, указывающей на ее счастливое материнство. «Срам смотреть!» – выговаривали большухи. «Не смотрите, коли срам», – отвечала Отава.

Помощь пришла. Острый как бритва топорик прилетел будто из темноты. Бесскверная сталь в сильной руке пугала нечисть. Отава смазала лезвие собственной кровью – и вот бледные сестры прянули в стороны, затаились, выжидая.

– Мама… – смогла выговорить Чеслава.

Бортница тем временем запалила факел: намотанную на крепкий сук просмоленную паклю. Сунула в руки дочери.

Чеслав меж тем забрался в болото по пояс. Жесткая рука матери выдернула его из сладких грез, а полновесная затрещина привела в чувство. Сходя с ума от облегчения – она успела, успела вовремя! – Отава обрушила на непутевые головы своих детей такие ругательства, каких близнецы и не слыхивали. Перевела дух. Присела на корточки, вгляделась в лицо раненой девки.

– Урманка, – шепотом пояснила дочь.

– Без тебя вижу.

– Она еще может… – начал было Чеслав, но осекся под бешеным взглядом сестры.

– Где вы ее подобрали? – мрачно спросила бортница.

– В ловчую яму свалилась.

– А почему голая?

Чеслава пожала плечами. Потом рискнула:

– Лесовица сказала нам ее в деревню тащить.

Лесовицу Отава уважала и поэтому не запрекословила.

– Тащите, куда взволится. Но в нашей избе ноги урман не будет. Это она тебя так? – Бортница только сейчас разглядела, что Чеслав тоже ранен.

– Нет… это медведь.

Час от часу не легче. Пакля догорала, сын и дочь взволнованно блестели глазами. Отава прислушалась к себе. Двадцать лет назад на том проклятом острове она пощадила раненого убийцу своего брата. Отава не отказалась от мести, нет, просто не хотела сама стать убийцей, хотела остаться воином. Пролетевшие года не притушили ненависти, с тем же Рагнаром Отава была готова биться хоть нынче, но… Как поступил бы на ее месте воевода Кнут? А, скажем, Радомир? Она сама учила детей всегда приходить на помощь, не бросать в беде. Такой простой закон, на котором испокон века стоит мир. Если ты силен – защити слабого. Поделись хлебом с голодным, перевяжи чужие раны, если можешь. Так-то оно так, все верно, но… Отаве было нелегко. Поэтому она молча взялась за кожаный ремень, дернула неподъемную волокушу.