Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

вида топор. Не очень-то хотелось Лесовице тащить в избу боевое железо, но Рансу вцепилась в оружие намертво. Топор, мол, Торвейг отец подарил, это единственное, что осталось у нее на память о доме.

– А чего вы в наших лесах потеряли? Каким ветром занесло?

– Торвейг оборотень, – напрямик заявила Рансу.

– Экое диво, – усмехнулась Лесовица. – У нас в Новиграде, слышь ты, был князь Вольга Всеславич. Так тот мог и серым волком, и ясным соколом скидываться. Так что там у вас приключилось?

Маленькая финка поведала все без утайки. Про судьбу Торвейг, что вела их обеих нелегкими кружными дорогами, с которой она сплела свою судьбу. Торвейг воин, а Рансу ее щит.

– Через то ты чуть не околела, – буркнула Подранка.

Долго рассматривала плохо заживший шрам на ладони финки.

– Коли ваша правда была, почему северные боги попустили такое?

Рансу потерла ожог.

– Уж верно, для чего-то это было нужно.

– Твою подругу сейчас выхаживают дети той, что некогда подарила жизнь Рагнару, хотя имела полное право ее забрать. До сих пор себе этого простить не может. А ее муж, Эйнари Финн, пытался того Рагнара отравить. И тоже несет эту вину с собой. Как тебе такое, ведунья?

Вечер был душным. Верно, грозу принесет ночью, короткую, как это часто бывает летом, но яростную. Будет гнуть деревья, швырять молнии, гонять волны по речке Ушкуе, меньшой дочке Волхова-батюшки. Пригода с дочкой чесали шерсть, Чеслава сидела за прялкой, подогнув под себя левую ногу.

В окошко негромко стукнули. Хозяйка степенно поднялась, открыла ставни. Взъерошенный чумазый мальчишка от возбуждения крутанулся на пятке:

– Белояр-кузнец возвращается! Встречай мужа, тетка Пригода! У старосты он сидит, скоро дома будет. А Булгак первым делом – к бортнице во двор!

Пригода сунула огольцу пирожок с репой, тот, довольный, унесся прочь. Не зря спешил, знал, что добрая баба угощением пожалует.

– Как – возвращается? – Чеслава вскочила на ноги.

– Дуйте в кузню пока. Ой, лихо!

Белояр, в общем, нравом обладал смирным. Но когда речь заходила об урманах, кузнец зверел и удержу ему не было. Он чуть было не разругался с купцом Хожатой, с которым знался без малого лет десять, когда разглядел среди купеческих людей несколько урман.

Девки схватили раненую, поволокли. Чеслава сердилась и смеялась про себя: за последние три дня она будто нанялась таскать эту урманку. Калина, закусив губу, нетвердо шагала, шатаясь от тяжести.

Белояр, как назло, поставил новую кузню далеко: за деревней, на небольшом холме. За холмом – болото, где весной и осенью кузнец брал руду. Потом варил ее в домнице, вынимал горячую крицу и клал под молот. Сам плавил металл, сам ковал. В подмастерья взял, как водится, сына, передавал ему ремесло. Только Булгак, раздувая огонь в горне, мечтал о воинской славе. Подумывал сбежать в город, проситься в отроки, как некогда сделала Отава.

Чеслава затеплила лучину, поудобнее устроила раненую на одеяле, осмотрела повязки.

– Ночевать здесь буду, присмотрю.

– И я, – неожиданно сказала Калина. И честно призналась: – Хоть и боязно.

Отавишне тоже было не по себе: вломились в Белоярову кузню в темноте, как тати. Кузнец волен вытащить их обеих отсюда за русы косы, и никто ему слова не скажет. А Кальке ух и влетит за своевольство!

Глядя на спокойное лицо урманки, Чеслава не могла отделаться от ощущения, что девушка просто спит, как та заколдованная княжна. На щеках появился румянец, вымытые волосы заблестели. По совету Пригоды девушки поили ее отварами, Чеслава принесла из дома медовой сыти, рассудив, что медведице мед очень даже полезен.

– А Калина где? – вопросил кузнец, обнимая жену. Пригода спрятала лицо на его груди.

– У подруженьки, должно. Рано вы воротились…

– Нет ее там, – доложил Булгак, вваливаясь в избу. – А Чеслава медведь подрал, отец!

Торвейг плыла на драккаре. Лежала на скамье, подложив руки под голову. Ветер наполнял тугие полосатые паруса, поскрипывала мачта. Девушка повернула голову, силясь разглядеть кормщика, одетого в солнечные лучи, сощурила глаза. Нет, не видать. Кто же правит путь ее кораблю? Надо, надо узнать! Берсерка беспокойно завозилась, повернулась на бок, застонала.

И открыла синие очи.

Купец Хожата слушал Торгрима и дивился: рехнулся парень, не иначе. Втемяшилось ему плыть обратно, в деревню. От справедливой платы молодой урманин отказался, просил только лодку.

– Позабыл чего? Али дело какое спешное? – спросил купец. – В Новый град ведь скоро прибежим.

– Есть дело, – коротко сказал Торгрим.

– Куда ты на ночь глядя? Погоди до утра.

– Лодку дашь? – стоял на своем урманин.

Хожата даст, не жалко. Купец не переставал благодарить богов за свое чудесное выздоровление. Славные люди живут в той деревне на крутом берегу Ушкуя, девки-славницы там красивые. Может, какая запала в сердце урманину… что ж, жену высватать дело доброе. Пусть уж и серебро себе оставляет, не голодранцем же перед светлые очи являться.

– Плыви, скаженный, – махнул рукой купец. – А в город явишься, иди прямиком на княжий двор. Быть тебе в дружине, добрые воины Ярославу Володимировичу нужны.

Чеслава с Калиной одновременно дернулись к раненой, чуть не столкнувшись лбами. Очнулась!

– Вы кто? – прохрипела Торвейг. И закашлялась, прочищая горло. – Где Рансу?

Девушки переглянулись. С чего бы начать?

– Ты брата моего чуть не искалечила, медведица, – тихо сказала Чеслава.

Торвейг свела брови, припоминая. Ощупала рану. Она помнила, как свалилась в яму, было страшно. Погоня за тем щенком, усилие могучих лап, прыжок – и резкая боль во вспоротом боку. Потом темнота, снова боль, жуткого вида костлявые старухи тянутся к ней бледными узловатыми пальцами, оскаливают изжелта-зеленые зубы, почуяв кровь. От них веет трясиной, неведомой жутью, могильным холодом. Высверк стали – как горячая искра, что вылетают из-под колес, когда огненнобородый Тор несется по грозовому небу, грозя порождениям мрака занесенным молотом в сильной руке. Черные ветки, черное небо, тревожный шепот листвы. Чьи-то прохладные ладони ложатся на пылающий лоб, в пересохшее горло льется целебный напиток. Это, верно, финка постаралась, ее фюльгю. Раны закрыты, раны заживают. Что ей, берсерке, пустая рана? Такие, как Торвейг, погибают в бою, стяжав великую славу, за ними мчатся с небес светлокосые валькирии, а радужный мост, ведущий к чертогам богов, сам ложится под ноги.

Девушка потерла лоб. Было еще одно воспоминание. Торвейг заулыбалась.

– Весело тебе? – холодно спросила Чеслава. Сама не зная отчего, она чувствовала себя обманутой. Будто эта рыжая обиду ей учинила, а не сознается. И охота было надрываться, тянуть ее с того света? Права матушка, от урман нечего добра ждать.

– Сон мне приснился. – Взгляд Торвейг стал мечтательным. – Слаще не выдумаешь.

– Какой еще сон?! – с досадой спросила Отавишна.

– Чесь… – Калина тронула ее за рукав.

– Что? –