Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

Откуда ни возьмись выкатился давешний клубочек. У Отавы немного отлегло от сердца. Чеслава снова обхватила брата поперек тела, помогая идти, тот слабо протестовал. Так уж у Отавичей было заведено: когда один заваривал кашу, расхлебывали оба.

Дотащились к рассвету. С реки набежал густой туман, укрыл всю деревню. Чеслава шла ко двору подруги. Если тетка Пригода откажет, тогда край. И если Калина проболтается отцу или брату, тоже неладно выйдет. Урмане, ясное дело, лиходеи и разбойники, кто ж спорит, но Торгрим тоже ихнего племени. Только вот он без раздумья бросился на выручку глупым девкам и безоружный схватился с медведем… а может, с оборотнем?! Чеслава замерла, пораженная внезапной догадкой. В ночь на Купалу какие только чудеса не творятся!

Вышло даже лучше, чем она надеялась. Оказалось, кузнец с сыном отбыли гостить к дальней родне. Почитай, седмицу их не будет. Пригода не стала заламывать руки и хлопать глазами, будто в ее дом каждый день раненых урманок приносили. Оборотницу уложили на полати. Пригода сокрушенно качала головой, Калина старалась лишний раз не глядеть. Потом сама Чеслава села за стол, да так и провалилась в каменный сон, уронив голову на сложенные руки. Не слышала, как урманка тяжко застонала, когда Пригода взялась промывать и перевязывать раны.

В маленькой избушке на болоте так же застонала Рансу. Лесовица поила ее разведенным соком клюквы, сдобренным медом. От такого питья прибывают душевные и телесные силы. Надселась маленькая ведунья, спасая свою подругу-медведицу, вот и худо ей. Ничего, отойдет.

В приоткрытую дверь скользнул серый клубочек. Лесовица бережно взяла его в руки, выбрала мусор, ласково погладила. Потом достала деревянное блюдо, потемневшее от времени, пустила клубок по краю. Он прокатился в одну сторону, потом в другую – и на дереве проступили картины. Чеслав и Чеслава, их отчаянная матушка, Пригода, подносящая к сухим губам раненой кружку с отваром.

– Дошли все-таки, – усмехнулась Подранка. – Ну, добро…

У продравшей наконец глаза Чеславы трещала и ныла каждая косточка. Сгорбившись и хватаясь за поясницу, точно древняя бабка, она склонилась над урманкой, которую они притащили из леса. Сегодня весь прошедший день казался сном. Калина расчесала рыжие космы северянки своим гребнем, умыла ей лицо.

– А она кто, Чесь? Поведаешь? – робко спросила подруга.

– Она медведица. Чеслав поохотиться надумал, а вышло вон как… и сам подранный лежит.

Калина испуганно ахнула.

– Да живой, чего ему.

– Смотри, Чесь… – совсем тихо сказала девушка.

Взяла раненую за правую ладонь, показала. На последнем пальце поблескивало серебряное с золотом кольцо.

– Это отцовская работа. Он его для тетки Милавы сделал, воевода княжеский просил. У матушки такое же, только она его не носит.

– Погоди… – У Чеславы застучало в висках. – Ничего не понимаю.

Калина оглянулась на закрытую дверь.

– Милава давно пропала. Нас с тобой и на свете не было.

– Так и ее не было. – Отавишна кивнула на раненую. – Ты ошиблась, Каль.

– Нет. – Подруга стояла на своем. – Хочешь, матушкино кольцо достану, я знаю, где оно. Там по внутренней стороне волк с волчицей бегут навстречу друг другу.

Так-так. Чеслава, поразмыслив, сняла с пальца урманки колечко. Отвечая на невысказанный упрек, проворчала:

– Что я, даром с ней валандалась? Лесовица сказала, это Славкина добыча.

Калина покачала головой.

– Да владей, коли надо тебе. Только убери подальше.

Подруга спрятала ладони в подмышках и стала похожа на подмерзшую нахохлившуюся синицу.

– Нет, не дело это. – Чеслава вернула колечко на палец урманки. – Пусть у нее будет.

Урманка меж тем помирать вроде не собиралась. По всему выходило, ошиблась Лесовица. Или проверяла их, брата с сестрой, кто ее ведает. Нет, северянка металась в жару, бредила, все тело ее было горячим, а у краев рваной раны, схваченной умелыми стежками (Пригода шила, Чеслава держала, Калина отворачивалась) прямо-таки огненным, даже через повязку.

Она не худела, не заострялась, не бледнела. Наоборот – Чеслава чуяла, что бьется-гуляет в оборотнице сила, как полноводная река, скованная морозом. Под лучами солнца она проснется, с грохотом вырвется из плена, разобьет и расшвыряет сверкающие ледяные глыбы. Сердце рыжей урманки стучало ровно и мощно. Такую, пожалуй, убьешь… Вторая природа Торвейг сейчас выручала девушку. Две силы, две крови, две жизни в дочери Рагнара из Винтерхейма. Потому и жила, пробитая насквозь острым сосновым колом.

К вечеру прихромал Чеслав. Долго сидел у ложа Торвейг, выпил кувшин простокваши, что поднесла Калина.

– Что нам с ней делать, Чесь?

– Замуж за себя возьми, – брякнула сестрица. На нее иногда находило – будто шлея под хвост попадала.

– Ну уж ты выдумала, дурная!

– Не она ли тебя, братец дорогой, по дороге кликала? Что ты все на свете позабыл?

– Не она! – огрызнулся Чеслав. – Чего ты злишься?

А Чеслава и сама не знала чего. Эта рыжая урманка, которую они все вместе спасали, разбередила душу. Ишь, соколица! Сильная, красивая, ярая. Интересно, все урманские девки такие? Могла бы глянуться синеглазому Торгриму. Такая под стать ему, богатырю. Не соколица – медведица. Как вышло, что он остался цел тогда, в ночь на Купалу?

Глава 17

Сотник Буслай в который раз с досадой пересчитал свое войско. Торвейг с финкой так и не объявлялись. Леший их, что ли, прибрал? Заблудились, дурищи? Поговаривают, в здешних беспролазных лесах нечистая сила часто пошаливает. До сотника только сейчас вдруг дошло, почему именно он едет сейчас в эту сторону. Последняя деревня на пути – это воеводиной жены отчина. С тех пор как сгинула Милава, Радомир эти места седьмой дорогой обходил.

Отправленные на розыски дружинные несли околесицу: следы Торвейг и Рансу терялись чуть ли не на опушке, зато в избытке было следов медвежьих.

– Повылазило вам, что ли, охотники хреновы? – ругался Буслай. – Не на медведе же они уехали?

Молодцы хохотали. Весело всем было до тех пор, пока не нашли одежду Торвейг, аккуратно увязанную в узел. По всему было видно, девка сама растелешилась, никто ее не нудил. А потом что? На игрища купальские подалась? А финка где?

– Бесовщина какая-то, – сплюнул Диомид. И перекрестился. Он совсем недавно стал христианином и окунулся в новую веру всей своей натурой. Потому и мерещились Диомиду везде диавольские происки.

– Сбежала, – пробасил в бороду десятник Тур. – Ясное дело.

– На медведе, да? – ехидно прищурился Буслай. – Голиком?

– Мне неведомо, – с достоинством пожал необъятными плечами десятник. – Найдем да спросим.

Рансу-финка, как только очухалась заботами Лесовицы, принялась пытать ее про судьбу подруги.

– Жива твоя медведица, – кратко ответила Подранка. – Шкуру только попортила немного. В деревне. Оправишься, сведу туда.

Поднявшись на ноги, финка привела ее к той проклятой яме, разыскала брошенный рядом пояс с ножнами и устрашающего