Академия ядов - Елена Станиславская

– Это там Рогоз обвинила тебя в отравлении? Совсем забыл, что надо поговорить с ней.

– Ан нахаш люнга, – произнесла Тьяна, а в голове эхом прозвучал перевод: «Не лови то, что улетело». – Думаю, лучше оставить ее в покое.

– Как скажешь, Островски, – с сомнением произнес Мару; помолчав немного, он тихо хмыкнул. – А в ядотеке тоже что-нибудь случилось? Зная тебя… – Он выразительно покосился на Тьяну.

– Вообще-то да, случилось. – Она всплеснула свободной рукой. – Кто-то вылил «Праховей» в ящик с карточками о «Теневике».

Звякнули бутылки в ящике: Мару резко остановился.

– Все данные о «Теневике» превратились в пепел?

– Да, – подтвердила Тьяна, с легким удивлением посмотрев на Медовича: она и не думала, что его тронет история об уничтоженных сведениях. – Жалко, правда? Конечно, это всего лишь «Теневик», – ей вспомнились слова Крабуха о незначительности «Ксемокве хен», – но он и так был мало изучен.

– Да, всего лишь «Теневик», – повторил Мару, и они пошли дальше.

Узкий переулок влился в улицу, чья кривизна намекала на близость хаотичного Низа. Клубы-театры готовились к открытию, и рядом уже собирались нетерпеливые гуляки. Одна компания пускала по кругу бутылку, другая разучивала новые танцевальные движения. Модные неоновые вывески мерцали над головами, как судьбоносные знаки, предвещающие ночь блаженств и ошибок. «Объятие тени», «Сладкая луна», «Приют госпожи Разбейсердце» – названия несли манящую печать таинственности. Лился можжевеловый смех и шлепали незастегнутые ботинки. Пара юношей стучала палками по мусорным бочкам, задавая ритм для танцоров. От тротуара к тротуару сновали торговцы «удачей» – дешевыми талисманами из обсидиана. Артисты волокли футляры с контрабасами, сценические костюмы и части декораций. На углу старый газетчик спешно собирал свой лоток, чтобы уйти, пока улицы окончательно не захватила кутерьма.

Тьяна подумала, что это место идеально подходило для того, чтобы забыться.

Может, не уезжать?

Остаться, раствориться. Пить, танцевать, целоваться, любить друг друга, пока яд не возьмет свое. Медович придумал, как спасти ее, но вдруг его идея не сработает?

Да и был ли у него план?

Тьяна поежилась от собственной мысли: она не желала так думать, не хотела не доверять Мару, но темные подозрения легко просачивались в отравленный и измученный мозг. Велимир обманывал ее, Власта лгала ей, что мешало так поступить и Медовичу? Если он врет, единственное, что остается, – получить от него немного страсти. Зажечься – и сгореть.

К Хитвику спасение себя. К Хозяину спасение мира.

Ей вспомнились собственные слова, сказанные Зоричу: «По-вашему, отравленная девушка не имеет права хорошо провести время? Мои дни сочтены, надо же как-то их скрасить».

Безнадега подмяла сердце. Резко, тяжело и почти приятно. Тьяна зажмурилась, готовясь произнести: «Давай останемся здесь».

Ящик стукнул об асфальт. Руки Медовича, освободившись от ноши, легли ей на плечи, подтянули, и Тьяна носом уткнулась ему в грудь. Быстро, будто давно ждали подходящего момента, потекли слезы. Стало легче, но тут же накатила злость: и за плач, и за странные скачки настроения, и за упаднические мысли.

Остаться здесь? Наплевать на все? Неужели она действительно так подумала?

Похоже, «Любомор» обглодал ей мозги.

– Ты справишься, – сказал Мару. – Переживешь это.

– Ты про отравление?

– Я про предательство.

Он больше не добавил ни слова, но Тьяна поняла по голосу: Медович знает, каково ей сейчас. Его тоже предавали, пусть и по-другому: Рогоз сдала его Осславе, и мать упекла сына в Арку. Тьяне вспомнился рассказ Мару: как он, выйдя из врачевальни, не поехал домой, а отправился в бар. «Хотелось забыться», – сказал он на пароме. Вдохнув запах медовического пиджака, пропитанного Вельградом, Тьяна подумала об их с Мару схожести и почувствовала себя лучше. Почувствовала, что снова, во второй раз, приходит в себя.

Они немного постояли, прижавшись друг к другу. Затем Тьяна отстранилась и утерла слезы, а Мару поймал таксомотор.

– Когда прибудем на остров, не пойдем к Гнев. Встретимся с ней на вечеринке, – предложил Медович, устраиваясь на сиденье.

– Нет, нам надо…

– Нам надо, чтобы ты поела и поспала, – отрезал он.

– Я не хочу, – покачала головой Тьяна. – И не смогу.

– Сможешь. На цуньгской шелковой простыне заснет даже пятикружник накануне выпускного экзамена по ядоварению.

– У меня не цуньгская простыня.

– Знаю.

– Ты намекаешь…

– Нет, не намекаю. Я приглашаю тебя в гости. Принесу из столовой ужин, постелю свежее белье и разбужу за час до вечеринки.

– А как же Морша? И Полок? И Крабух? – нахмурилась Тьяна.

– Ночью нас ждет важное предприятие, не забыла? Надо быть сконцентрированными и собранными. Поэтому тебе нужно отдохнуть. – Мару откинулся на спинку и с ироничной ноткой добавил: – Думаешь, я беспокоюсь о тебе, Островски? Я забочусь о деле.

Тьяна не стала спорить.

Прибыв на остров, они сразу же отправились в Склеп. В комнате Мару, расположенной на верхнем этаже, было аскетично и необжито, будто он подозревал, что не задержится в академии надолго. Лишь несколько личных деталей выдавали, что здесь кто-то живет – и не простой студент, а высокосословный. На столе высилась стопка дорогой кремовой бумаги. У кровати прямо на полу лежала распахнутая книга с золотым срезом, а рядом стояла чашка из тонкого фарфора. На стене висел вымпел с вышитой пчелой в окружении витиеватого орнамента. Тьяна догадалась, что это герб Медовичей.

– Мама повесила, – проследив за ее взглядом, усмехнулся Мару. – И сказала, что оторвет мне руки, если уберу. А я и не собирался. – Поставив ящик на пол, он принялся деловито перестилать постель. – Пусть висит и напоминает, кто я и с кем борюсь. – Закончив с бельем, Медович указал на шкаф: – Можешь переодеться в одну из моих пижам. А я пока схожу в столовую. Мм. – Наклонившись, он достал портрет Тьяны. – Мама права: тут налицо талант. Что будешь делать с рисунками?

Тьяна пожала плечами:

– Тот, с кровавой буквой, сохраню как улику. – Она положила папку на тумбу. – А этот… – взгляд остановился на раме в руках Мару, – его следовало выкинуть в океан, пока плыли на пароме.

– Кажется, тут что-то есть.

– Что еще ты там обнаружил, кроме таланта? Правду жизни? – спросила Тьяна, и кривая усмешка коснулась губ. – Может, хватит нахваливать мою отравительницу?

– Я о другом. Задник выпирает, там что-то лежит.

Мару повернул маленькие металлические защелки, снял деревянную пластину и вынул вчетверо сложенный листок. Не разворачивая, сразу протянул его Тьяне.

Ее пальцы дрогнули дважды: сначала, коснувшись бумаги, и второй раз, когда перед глазами запрыгали торопливые строчки:

Дорогая Тьяна, я обо всем договорилась, – писала Власта. – После выставки, которую мне обещали устроить, этот портрет отправится к твоим родителям. Они точно не захотят повесить его на стену, но выкинуть тоже не смогут. Достанут из рамы и тогда обнаружат это письмо. Да, оно адресовано тебе, но прочитают его они. Вы же читаете, господин и госпожа Островски? Надеюсь, что да.

Я подмешала яд тебе в чай по велению настоятельницы академии Девы Устии Криженицы. Она пообещала, что порекомендует мои работы самой Осславе Медович, после чего меня будут ждать признание и слава. До