Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Эратосфен порядком сдал за годы, прошедшие с последней нашей встречи. Немудрено, ведь минуло десять лет, Парки завершали семидесятый виток времени вокруг веретена судьбы Эратосфена. Бесстрастные, не внимающие словам и мольбам старухи-Парки с метрономом вместо сердца. С метрономом, отсчитывающим стремительный галоп мгновений.

С недавнего времени Эратосфен всё чаще и чаще думал о времени. Не о смерти, вкрадчиво следующей, настигая, по пятам, а именно о времени, текущем по жизни и помимо неё. Так вышло, что главный труд своей жизни Эратосфен посвятил пространству — пространствам Земли, землянами покуда не достигнутыми. Теперь же его занимало время, ниоткуда рождающееся, нигде протекающее, в никуда растворяющееся. Именно о нём, в никуда растворяющемся, думаешь, когда сознаешь собственное истечение к пределу, сухой постук крупинок-мгновений в довершающих свой отсчёт песочных часах.

Эратосфен потёр занывшее колено — ещё одно воспоминание о подступившей старости. Время непостоянно даже в отсчёте сроков жизни. У кого-то и в тридцать ноют кости, другой и на девятом десятке бодро машет мечом на поле брани. Иная уродлива с юности, иная прекрасна и в глубокой старости. Изящная старушка с голубыми глазами.

Старик смежил веки и пред ним, словно наяву предстала диковинной красоты девушка, какую, видевши единожды, с тех пор забыть не мог. Она смеялась, изящная старушка с голубыми глазами и блестящим серпом в руках.

Географ вздрогнул, стряхивая патоку грёз. Что-то, неясно что, потревожило его. Но в комнате никого не было. Лишь сам Эратосфен, истёртый неисчислимыми прикосновениями папируса и рук стол, да кувшин с добрым вином подле этого стола.

С кряхтением наклонившись, Эратосфен поднял сосуд и наполнил чашу. С недавних пор он предпочитал несмешанное вино — по-скифски. Такое вино согревало сердце и ноги в зимние холода, когда солнце жалося к горизонту, дни становились быстротечней мгновения, а жизнь уступала дыханию смерти.

— Эо, Дионис! — пробормотал старик. Плеснув чуток вина себе под ноги, он неторопливо, со вкусом, причмокивая поалевшими губами, опустошил чашу. Сладко выдохнул, положил в рот долечку вяленой груши. Задумчиво погонял жвачку на поредевших зубах. Повеселел.

Пора б и приняться за дело. Вместе с уехавшим на Родос Аполлонием географ написал два диалога[6K29] на коварную тему, предложенную прекрасной гостьей по имени Леда. За третий Авполлоний взяться не сумел: Парки обрезали нить его жизни. Но Эратосфен не оставил общего дела и писал третий диалог один, но по-прежнему от двух лиц: собственного и родоского стихотворца.

На сегодня Эратосфен наметил поразмыслить о великой силе Солнца — светила каждодневно рождающегося и умирающего, самого постоянного в своём непостоянстве, что только можно вообразить.

Библиотекарь неспешно вывел строку на девственно чистом листе. Работа не клеилась. В таком случае нет ничего лучше вина, что подстёгивает обленившиеся мозги. Эратосфен вновь осушил чашу и закрыл глаза, с удовлетворением внимания пробуждению лёгкости мыслей. И вдруг опять возникло ощущение чьего-то присутствия. Географ неторопливо открыл глаза и едва не упал с низенького табурета.

Против него стояла та самая прекрасная девушка, предмет самых дерзких вожделений. Время совершенно не коснулось её: черты лица остались безукоризненны, глаза — бездонно-непостижимы, улыбка — ослепительна, кожу покрывал тонко-золотистый загар, как выражение отменного здоровья.

Эратосфен моргнул, пробуя отогнать видение, и на всякий случай сжал чудесный амулет — голубой камушек с Гирканских гор, висевший на груди.

Но девушка не исчезла. Она всё также стояла напротив, улыбаясь — снисходительно и чуть насмешливо. Эратосфен заморгал, не зная, что сказать.

Гостья негромко рассмеялась, журчащим по камням кристальным ручейком.

— Удивлён, дружок? — спросила она. И фамильярное «дружок» в этих прекрасных устах звучало вовсе не оскорбительно.

Эратосфен не нашёлся, что сказать, и кивнул.

— Жизнь хороша именно тем, что способна удивлять. Хотя подобное случается всё реже и реже. Что новенького? — резко переменила тему гостья. — Какие перемены в благословенном Кемте? Никаких? — не дожидаясь ответа, спросила она. — Прекрасно. Что и нужно — никаких перемен! Хочу узнать у тебя вот что… Не появлялся ли в последнее время здесь некий человек, с виду решительный, рассказчик отменный, чем-то похожий на твоего прежнего владыку?

Эратосфен после крохотной паузы утвердительно дёрнул головой, после чего нашёлся и со словом.

— Именно такой человек, в точности, как описывает госпожа, был у меня на исходе прошедшего месяца.

— Не называй меня госпожой. Моё имя — Леда! — Гостья одарила ошеломлённого географа очередной ослепительной улыбкой. — Он был один?

— Да… Да! Он назвался Келикрисом, филологом с Родоса…

Этот самый Келикрис оказался прелюбопытнейшим человеком, повидавшим края, о которых Эратосфен едва слышал. Он поведал так много занятного, где географ устал запоминать и начал, испросивши на то дозволения, записывать. Рассказ Келикриса позволил завершить самые неполные главы — об Индии и областях, границу которых не перешёл Александр-завоеватель. Эратосфену ещё не доводилось получать столько ценной информации от одного человека, хоть показалось, что гость не всегда откровенен, не договаривает.

Келикрис, в свою очередь расспрашивал библиотекаря о событиях последних лет, живо интересуясь переменами в Кемте. Гость с удовольствием пил вино и спрашивал, спрашивал, спрашивал, порой вдруг необъяснимую осведомлённость о событиях, имевших место лет десять и более тому назад. Необыкновенно приятный собеседник, столь ценный для познающего мир, как никто другой.

В какой-то миг Эратосфен неожиданно поймал себя на мысли, что гость неуловимо напоминает Эвергета — твёрдостью скул, разрезом губ, огнём, вспыхивавшим в глазах. И усмехался он в точности, как отошедший к богам повелитель: так усмехаются люди, повидавшие в жизни неизмеримо более прочих и оттого меланхолично принимающие своё превосходство.

Они проговорили день, второй, а на следующий гость исчез, не попрощавшись, чем несказанно огорчил Эратосфена, узнавшего далеко не всё, что рассчитывал. Но что делать: географу показалось, что ему оказано немалое одолжение, ибо гость, судя по повадкам и властной силе, не привык тратить время на пустословие. Уж слишком многозначима была его усмешка…

Гостья усмехнулась.

— Келикрис?! Вот как! Что ж, узнаю Кеельсее. Он всегда считал неизменность собственного имени частью Игры. Что он хотел узнать?

— Он расспрашивал о переменах, случившихся у нас в последние годы.

— Ты рассказал ему о встрече со мной?

Эратосфен замялся, гостья всё поняла, но терпеливо дожидалась ответа.

— Да. Не знаю, как это вышло. Не хотел рассказывать, но рассказал.

Действительно, географ так увлёкся беседою с родосцем, что на второй день нечаянно проболтался о визите таинственной незнакомки и о том задании, что она поручила ему и Аполлонию. Но Келикрис не проявил к этой истории интереса, выслушав её скорее из вежливости.

Испугавшись, что совершил оплошность, Эратосфен виновато скривил губы. Гостья успокоила старика.

— Ничего.