Сестра грифонам - Джен Уильямс

богатые гобелены на стенах, в каждом углу – стеклянная масляная лампа. Несмотря на теплый день, в небольшом камине жарко пылал огонь – Левен уже заметила, что во дворце было холодно. Белый камень плохо проводил тепло.

– Друины непредсказуемы, – сказала Эпона. – Вернее, друг для друга они, конечно, не представляют ничего необычного, но для нас, для тех, кто редко бывает в лесу и не читает его как открытую книгу, они сами как темный лес. По крайней мере, так говорит моя мать.

– Я-то хотела сделать ему как лучше, – сокрушенно добавила Левен. – Они же обращались с ним как… со скотиной.

Они сидели на коврике у камина, между ними стояла бутылка медовухи. Эпона подтянула колени к подбородку и посмотрела в огонь.

– Вот тебе и Мерсия. Подумать только, а моя мать еще хотела выдать меня замуж за эту гниду. Можешь себе представить?

– Принц Галлан, – фыркнула Левен. – Лучше лечь в постель с куском льда.

Эпона хмыкнула:

– Вот-вот, примерно так я и сказала матери!

– Тогда почему она этого хотела? Мне показалось, что твоя мать очень тебя ценит.

Эпона усмехнулась:

– Именно поэтому. Она хотела, чтобы я сидела здесь и вникала в дела Мерсии. Видишь ли, это объединило бы наши народы, хотя, когда моя мать говорит «объединить», она имеет в виду «привести Мерсию под контроль Лондуса, где ей самое место».

– А помимо того, что Галлан приятен, как удар ножом, что еще заставило ее переменить решение?

Эпона покачала головой:

– Не знаю. Мама не все нам рассказывает. Наверное, у нее возник другой план на мой счет. Ведь одна из нас должна стать преемницей после ее смерти, и, если это буду я, то муж-мерсиец мне только помешает. Иногда я жалею, что я не Сени – дали бы мне править королевством на севере, и я жила бы себе спокойно. Сени до сих пор не замужем, и никто к ней не пристает.

– Звездные задницы! – Левен покачала головой. – Как все сложно! Неужели нельзя выйти замуж за того, кто тебе нравится?

Эпона криво усмехнулась:

– В королевских семьях так не принято. А что насчет тебя, Освящающая Илевен? Как это устроено у вас в империи? Солдатам разрешают иметь мужей и жен? – Помолчав, она добавила: – А у тебя муж есть? Я даже не спросила.

Левен усмехнулась:

– Обычным солдатам империи жениться можно. Но герольды – не обычные солдаты. Мы служили всего восемь лет и все это время мотались по разным землям, освящали разные страны от имени империи.

Левен вдруг почувствовала себя неловко, как будто сказала что-то неприличное. Ее улыбка погасла.

– А что происходило раньше, до того как я стала герольдом, не знаю… Никто из нас не помнит о прошлом.

– Я всегда полагала, что это россказни, – удивилась Эпона и снова наполнила их бокалы. – Ты правда ничего не помнишь? Совсем-совсем ничего?

Левен помотала головой, хотя сама думала о своих видениях Бретлении: заснеженный лес, руины и грифоны в небе.

– Значит, прежде чем стать герольдом, ты вполне могла быть замужем, – удивленно сказала Эпона. – И даже не один раз. И дети у тебя могли быть, сколько угодно, хоть целая дюжина.

– А что, похоже, что у меня была куча мужей и дюжина детей?

Обе расхохотались. Насмеявшись всласть, Левен вздохнула и сделала глоток медовухи.

– В общем, я ничего про себя не знаю. Наверное, если раньше у меня и был муж, то у нас с ним не все шло гладко. Может, от него я и убежала в армию.

Или еще от кого-то?

– Все равно это проще, чем политика, – заметила Эпона. – Завтра узнаешь об этом побольше. Только смотри в оба, герольд. Принц Галлан и его мать – скользкие типы.

Левен поморщилась:

– Что еще я должна о них знать?

– Только то, что мы им не очень нравимся, – сообщила Эпона. – Точнее, я: Лондус – их главный соперник, и им не нравится, что моя мать ведет себя так, будто она единственная королева всей Бретлении. А что до империи… знаешь, загорись ты у них на глазах, они бы и помочиться на тебя отказались.

– Точно. – Левен сделала еще глоток медовухи. – Кажется, я уже даже привыкла.

* * *

Позже, когда за шестиугольными окнами уже стояла луна, захмелевшая Левен вернулась к себе. В покоях было почти темно, на столе горела одна свеча, но щель под дверью чуланчика для прислуги слабо светилась. Левен постояла и послушала, затаив дыхание, но ничего не услышала – если Киллиан там, то он либо спит, либо дуется. Слишком уставшая, чтобы думать еще и об этом, она скинула с себя всю одежду, натянула старую рубашку, ветхую от частых стирок, и нырнула в постель.

Глубокой ночью она проснулась с тем чувством растерянности, которое возникает, когда спишь в чужой постели, и с ощущением, что она не одна в комнате. Свеча на столе догорела, но света снаружи оказалось достаточно, чтобы разглядеть Киллиана – он стоял у шестиугольного окна, спиной к Левен. Он не смотрел на нее, но каким-то образом понял, что она проснулась, потому что заговорил в темноту.

– Прости, – сказал он. – Я не могу там спать. Там слишком… тесно.

Левен почувствовала прилив раздражения.

– Сказал бы мне, я бы нашла тебе подходящую постель.

– Я знаю, – тихо сказал он. – Мне просто не нравится находиться здесь, это место делает меня еще упрямее, чем всегда.

Левен села, удивленная услышанным. Она отбросила желтое шелковое одеяло, выскользнула из постели и медленно приблизилась к окну, где стоял Киллиан. Она не сводила с него внимательного взгляда, но близко подойти не решилась.

– Знаешь, мне тоже здесь не нравится, – призналась она. – В Корнвуллисе было лучше. Правда, там нас ловили сетями, кормили сушеной рыбой и водили на суд к пикси, но все равно было как-то по-домашнему. А здесь… неуютно, хотя и богато.

Киллиан улыбнулся в ответ. В лунном свете он показался ей незнакомым и совсем взрослым, а рожки на висках придавали ему сходство со статуей древнего бога. «Оказывается, я привыкла к его рожкам», – подумала Левен, удивляясь самой себе.

– Странно чувствовать себя так далеко от Дикого леса, – заговорил он. – Холодно как-то. Я все время думаю, почему Друиданнон захотел отправить меня подальше, хотя, может быть, он имел в виду что-то другое.

Он снова повернулся к окну.

– Здесь даже животные другие, – задумчиво продолжал он. – Я слышу мысли лошадей, птиц, собак, кошек и понимаю, что они думают не так, как дикие. Местных животных люди приручили, лишили свободы, вырастили. А вот взять хотя бы лисицу – живет в лесу, а о людях