Стена копий - Брэдли Бэлью

– Помоги встать, – велела Мерьям.

Рамад подал руку, и они добрались до второго камня, до третьего – она изменяла каждый.

– Работает… – Рамада затошнило. – Я чувствую, как он приближается.

– Прекрасно. – Она сжала кулак, и оранжевый свет померк. – А теперь идем.

Он отнес ее обратно, чувствуя, что охота началась: на каждый его шаг Гулдратан делал три.

«Как скоро он нас догонит?»

Мерьям сказала, что церемония Кирала назначена на утро. Но станет ли эрек ждать так долго?

Стоило им спуститься к берегу и погрузиться в воды Хадды, как Рамада охватила беспомощность. Вода сдавила его, словно пытаясь убить, бульканье напомнило жуткий смех эрека.

«Алу всемогущий, защити раба своего!»

Но смех сделался лишь громче.

Глава 41

Брама сидел на краю кровати, держа в руке стальной гвоздь, стараясь не обращать внимания на неприятное чувство, не покидавшее его с тех пор, как он утратил сапфир. Закатав рукав нижней рубашки, он осмотрел ряд маленьких круглых точек на руке – семь, по одной за каждый день, что прошел с той ночи в подвале.

«Когда тебе перерезали горло».

Попытка убить его была проступком более серьезным, чем кража камня. И неважно, что Брама выжил, – обычного человека такая рана убила бы за пару мгновений. Слова Джакс преследовали и преследовали его, как голодные попрошайки: «Он должен заплатить, он должен заплатить!», но в его жизни за эти годы предостаточно было насилия. Какой-то каимирский аристократ украл эрека – и что?

«Скатертью дорожка. Я только рад от нее избавиться».

Но надолго ли хватит наложенных ею чар, он не знал.

Он провел пальцем по затянувшимся ранам, как арфист по струнам. Самая старая – недельной давности, он нанес ее в тот самый день, когда очнулся в луже собственной крови. Выглядела она как десятилетняя, на прикосновения не отзывалась. Он проверил следующие три – шестая вела себя иначе. Ей было два дня, она чуточку заболела, стоило на нее нажать, словно двухнедельная, практически зажившая.

Седьмая… он вогнал гвоздь глубоко, в самую мышцу, только вчера, но сегодня она заживала, трогать ее было просто неприятно. Значит, несмотря на отсутствие Румайеш, силы остались с ним. Навсегда ли? Может, с ее смертью они исчезнут? Стыдно признаться, но этого он не знал. Понял, что вообще ими обладает, несколько лет назад, после того как свалился с лестницы. Он избавил от власти вещества женщину настолько жирную, что Джакс отсоветовала даже пытаться. Однако Брама ее не послушал, с помощью Румайеш вобрал в себя весь лотос, всю ее болезнь. Его рвало потом так, что голова закружилась – он упал с лестницы, сломал руку, получил трещины в нескольких ребрах, от удара по черепу несколько часов провалялся без сознания. Но на следующий день кости почти срослись, синяки исчезли, а еще через день все прошло.

В ту ночь он стоял перед помятым бронзовым зеркалом и сперва видел лишь собственное изборожденное шрамами лицо, но чем дольше смотрел, тем отчетливее замечал, как его медленно заменяет лицо Румайеш: кожа черная как ночь; глаза цвета ржавого клинка; рога, торчащие, как серпы, вверх изо лба и за ушами; длинные шипы, сменившие паклю кудрявых каштановых волос.

– Чего ты желаешь, мой господин? – с улыбкой спросила Румайеш.

– Ты знаешь, чего я желаю, – ответил он, игнорируя это «господин». Она называла его так, только когда хотела позлить. – Зачем ты это сделала?

– Не понимаю, о чем ты говоришь. – Она улыбнулась снова.

– Зачем ты меня исцелила?

Лицо в зеркале рассмеялось.

– Неужели ты думал, что я тебя оставлю на поживу желтой лихорадке, дизентерии, тифу или, повелитель мой Гожэн прости, падению с дурацкой лестницы?

– Я не просил тебя этого делать!

Она уставилась на него с веселым удивлением.

– Почему же тебя это так возмущает?

Брама задумался. Любой убил бы за такой дар, так почему он возмущается? Ответ ему не нравился, но лгать ей было невозможно: она учует ложь прежде, чем он откроет рот.

– Потому что так я завишу от тебя. Словно ты становишься частью меня, навечно.

– Тебе это так отвратительно?

– А может быть иначе?

Шрамы, испещрившие его кожу, оставила Румайеш. Многие месяцы пытала его, пока Чеда не заключила ее душу в сапфир.

– Значит, хочешь, чтобы я забрала эту силу? Чтобы она исчезла, как не бывало?

– Да!

Румайеш помедлила.

– Ты ведь шутишь.

– Нет.

Они оба знали, что это правда. Эрек печально улыбнулась ему.

– Ну что ж…

Он почувствовал облегчение, но сразу же начал сомневаться в своем решении. «От чего я отказался…»

Эта мысль грызла его месяцами, пока он не попал в драку. Мужчина, обезумевший от лотоса, выхватил нож, когда они пытались ему помочь. Брама попытался обездвижить его сзади, но был серьезно ранен в руку. Рука зажила, не успел он лечь спать. Трусливый поступок, но он так никогда и не заговорил об этом с Румайеш. Несмотря на всю браваду, обрадовался, что сила все еще с ним.

«Неужто я буду жить вечно, – подумал он тогда. – Неужто вместе с Румайеш увижу конец мира?»

Тот же вопрос он задавал себе теперь, сжимая гвоздь, и не знал, какого ответа желает.

Он вонзил гвоздь поглубже в предплечье, в самую мышцу. Его тело чувствовало боль, как любое другое, но он слишком хорошо выучил бесконечные уроки Румайеш и больше не стыдился этого. Боль не казалась ему приятной или неприятной – она просто была, и он научился не обращать на нее внимания, даже проталкивая гвоздь сквозь собственную плоть. Закончив, он попытался быстро вытащить гвоздь: кожа натянулась, как ярмарочный шатер, но высвободила острие.

Кровь выступила сразу же, теплой струйкой потекла по руке, закапала с локтя, пачкая повязку на ноге. Он плотно прижал к ране бинт, но успел заметить, что она уже затягивается. Тысячи мыслей пробегали в его голове: это значит, что Румайеш жива? Ее мучают? А если и так, что мне с того? Желаю ли я, чтобы они ее истязали?

Он промыл рану, встал перед бронзовым зеркалом, тем самым, через которое так часто разговаривал с Румайеш, но теперь видел в отражении лишь замученного пытками человека. Как же часто он хотел умереть, когда был в ее власти! А она все удерживала его на этом свете, топила в боли, только чтобы вытащить и утопить снова. Когда-то он спрашивал себя, почему она так поступала, но ответы были просты. Ей нравилось причинять боль. Она