Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Лишь об этом и думал горшечник, пробираясь по укрытой в зарослях тропке, когда был схвачен всадниками, посланными Антиохом собирать разбежавшееся воинство. Патрокла и ещё нескольких беглецов привели в лагерь под Аскалоном, где расположились отступившие на север сирийцы. Под рукой ничуть не обескураженного поражением Антиоха было тысяч под десять войска и почти столько же дезертиров, в постыдной своей ретираде побросавших оружие. Эти-то дезертиры и были объявлены виновниками неудачи, и теперь их ждала суровая кара. Кого-то пороли прутьями, кого-то объявляли рабами, ну а самым неудачливым секли головы. И за дело — не изменяй присяге! День и ночь лагерь оглашали крики и стоны. День и ночь…

Наконец, настала очередь и Патрокла. Холодея от ужаса, горшечник приблизился к столу, за которым восседали судьи, что определяли судьбы несчастных. С трудом глотая вдруг загустевший воздух, Патрокл остановился перед этим самым столом, вознося безмолвную молитву богам. Он был необычайно щедр в этот миг, горшечник Патрокл, в своей жизни не отблагодаривший богов даром большим, нежели килик вина или горсть ранних плодов. Сейчас он готов был преподнести им целую овцу. Нет, целого быка и ещё десять, нет — двадцать статеров! Сейчас… Только бы сохранить голову да живот в придачу! Патрокл был готов пожертвовать спиной и вкусить сладости розог, но только бы…

— Ба, да это старый знакомый! — Горшечник поднял глаза и обомлел, обнаружив перед собой того самого здоровяка, какому Патрокл сопутствовал в памятном ночном набеге на вражеский лагерь. Теперь же здоровяк восседал за столом и широко ухмылялся. Вид у него был весьма самодовольный, а новенький алый плащ, скреплённый массивной, явно не медной фибулой, свидетельствовал о том, что генерал отмечен не розгами, а царственным расположением. — Ты ли это, мой отважный друг?!

Отважный друг? Патроклу показалось, что он ослышался. Или эти слова — всего лишь насмешка? Или?.. Горшечник проглотил слюну, поколебался и кивнул головой, для верности прибавив:

— Я.

— Да, это точно ты! Я рад, что тебе удалось уцелеть! — Знакомец Патрокла поднялся из-за стола. Выглядел он на зависть благополучно, особенно рядом с отощавшим осунувшимся горшечником, в своём изукрашенном множественными дырами хитоне походившем не на доблестного воина, а на огородное пугало. — Но почему ты очутился здесь, среди этих презренных людей, изменивших своему долгу? Я не могу поверить, что такой отважный воин мог самовольно бежать с поля битвы. Ты был ранен врагом, неприятельский меч лишил тебя твоего оружия, или тебя увлекла толпа?

Горшечник быстренько прикинул, на какой версии остановиться. Вообще-то он удрал одним из первых, но его влиятельному другу вовсе незачем знать об этом. С ранами Патроклу тоже не повезло: ведь нелепо было выдавать за таковые пару царапин, приобретённых при блуждании по колючим зарослям. Идея насчёт вражеского меча горшечнику тоже не приглянулась: раз уж он такой герой, то разве мог он позволить какому-то там египтянину выбить из своей крепкой руки меч?

Чувствуя, как в сердце пробуждаются надежда и решимость, Патрокл скользким движением смахнул с физиономии пот и произнёс:

— Я бился, сколько мог, но мои товарищи, эти трусы, разбежались. Я не смог остановить их, негодяи буквально вытолкнули меня из рядов!

Патрокл на одном дыхании выпалил всё это, распрямил грудь и, нахмурив, дабы придать лицу суровое выражение, брови, оглядел своих судей.

Те не успели и переглянуться, как здоровяк в алом плаще поддержал свидетеля своих подвигов.

— Я так и думал! Я знаю этого человека, он отважный воин. Я видел его в деле!

— Но где его оружие? — полюбопытствовал один из сидевших за столом, мужичок невзрачный и не шедший со здоровяком ни в какое сравнение.

Патрокл задумался над тем, что соврать, но заступник опередил и сейчас.

— Когда тебя несёт толпа, тут не до оружия. Так?

— Так! — поспешно подтвердил горшечник, в сладком предчувствии, что ему удастся сохранить не только голову, но и спину.

Так и случилось. Суд оправдал Патрокла, но на этом полоса везения закончилась. Такой отважный воин конечно же заслуживал поощрения. Патрокла наградили венком, после чего горшечнику вручили новенькие меч и щит и отдали в распоряжение здоровяка в алом плаще, звавшегося Теодотом.

Этот самый Теодот испытывал явную симпатию к горшечнику, свидетелю его, теодотова подвига. После бесславного поражения от египетских мужиков лишь немногие из генералов заслужили похвалу Антиоха. И более прочих царь хвалил Теодота, который не только дерзко проник ночью во вражеский лагерь, но и был одним из немногих, кто пытался оставить обратившуюся в бегство фалангу. К уже полученным прежде пурпурным плащу и шляпе Теодот приобрёл золотую фибулу, предмет вожделения царедворцев, войдя в ближний круг царя. Антиох всячески отмечал отважного генерала, словно намеренно подчёркивая, что милостив ко всем своим слугам, независимо от их рода и племени.

— Будь ты потомок александрова гетайра или презренный перебежчик. Главное, чтоб был предан и служил честно! — Так считал Антиох. — А кем ты был прежде: князем, золотарём или предателем — столь уж важно?!

И потому Теодот, отмеченный храбрым и дерзким поступком, был в фаворе у царя. И потому горшечник Патрокл, свидетель и храбрости, и самого дерзкого поступка, был в фаворе у Теодота.

Получив под начало десяток новобранцев, Патрокл был назначен не кем-нибудь, а начальником личной стражи стратега. По вечерам Теодот, если не пировал у царя, неизменно зазывал горшечника в свой просторный шатёр и накачивал его чистым вином. Он был здоров пить, этот друг царя Антиоха; горшечнику нелегко было тягаться со своим генералом. Ой, нелегко!

Но зато вино придавало Патроклу смелости, и набравшись вина и смелости, Патрокл принимался сетовать на судьбу.

— Какой я солдат?! — кричал он, размазывая по щекам пьяные слезы. — Разве ты не видишь, какой я солдат?! Ты — человек большой, я — человек маленький!

— Вижу! — со смехом отвечал горшечнику Теодот. Он конечно же знал, что за солдат наш герой, раскусив его при первой же встрече. Он конечно знал, что Патрокл по собственной инициативе бежал с поля битвы, и спас горшечника от неминуемой кары по той простой причине, какую мы изложили выше. — Ты — плохой солдат!

— Так отпусти меня домой! Ты же можешь!

Теодот мог. Он много чего мог. Но генерал не желал лишаться ни собутыльника, ибо нет ничего приятнее, как иметь собутыльником маленького человечка, приниженностью своей возвышающего тебя в собственных глазах, ни свидетеля своей доблести. Для Теодота Патрокл был знаком отличия, ничуть не меньшим, чем золотой венок для