Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

— Ты — плохой солдат, но другие ещё хуже!

И впрямь, новобранцы, какими командовал Патрокл, и в подмётки не годились горшечнику, который при всём своём мирном характере обладал громким голосом и внушительной, подобающей командиру внешностью.

При этих словах Патрокл либо мрачнел, либо начинал вновь хлюпать носом, а ухмыляющийся Теодот успокаивал его.

— Да ты подумай, чем хороша была твоя жизнь! День-деньской ты гнул спину, а твоя жена ругала и колотила тебя! То ли дело быть солдатом. Ни тебе трудов, ни забот. Живи от сраженья к сражению, пей вино, балуйся с девками, а повезёт, притащишь домой кучу всякого барахла! Солдатом быть хорошо, солдату сладко живётся!

Не сказать, чтоб Патрокл поддавался этим словам, но выбора у него, как понимаете, не было. За дезертирство он мог запросто лишиться головы, а Теодот относился к нему так хорошо, словно к родному сыну, вернее, отцу, так как горшечник был постарше своего генерала. Одним словом, как Патрокл не крутился, сбежать домой ему не удалось. И пришлось позабыть о мирной жизни и надолго распрощаться с мечтой повидать Гиерею и всех своих деток.

Но зато судьба даровала Патроклу шанс повидать чужедальние неведомые края. Полк Теодота следовал с Антиохом во всех его походах. Он был в числе войск, с какими царь воевал против Ахея. Полк побывал в Киликии и Каппадокии, Ликаонии и Писидии. Патрокл видел чудесные сады Мелитины, величественный храм в Команах, могилу Мопса и множество других знаменитых мест. Его полк осаждал Сарды, — причём на стену Патрокл, дрожа от страха, взошёл в числе первых, — и присутствовал при расправе с дерзким Ахеем.

— Война окончена! — радостно горланили наёмники, взирая на изуродованный труп узурпатора.

— Окончена! — кричал со всеми Патрокл, какому, если признаться, уже было жаль расставаться с привольной жизнью.

Но тут-то всё и ошиблись. Ахей был лишь разминкой, первым шагом в грандиозных замыслах Антиоха. Воронёнок оперился и превратился в грозного ворона, готовящегося простереть зловещие крылья над Азией, готового выклевать очи всем своим недругам. Антиох не собирался ограничиться лишь Ахеем, а, значит, Патроклу не стоило думать о возвращении домой, к жене, ребятишкам и гончарному кругу. Не стоило!

Из Сард армия Антиоха направилась в Галатию, богатую горным хрусталём и ониксом, а оттуда в Армению. Шли двадцать полков — войско не меньшее, чем Антиох имел при Рафии. Войско большее, потому что теперь в него были включены отряды, набранные из племён, что населяли земли, возвращённые из-под власти Ахея. Теперь подле сирийцев и агрианов, критян и фракийцев шагали ликийцы и писидяне, памфилийцы и лидяне, киликийцы и мисяне. Антиох собрал огромную армию, ибо только с такой армией можно было воплотить в жизнь те грандиозные замыслы, что вынашивал Селевкид. А желал он ни много ни мало — собрать под своей рукой все те земли, что некогда принадлежали великому Селевку и были растрачены его бездарными потомками. Антиох желал быть достойным славы Селевка, Антиох мечтал превзойти её. Воронёнок оперился в ворона, ворон же жаждал стать орлом.

Канули в Лету те времена, когда Антиох слушал слова всяких советчиков. Теперь уже никакой Гермий, будь он трижды умён и коварен, не сумел бы помыкать царём. Антиох был сам себе хозяин — умный, расчётливый, дальновидный. Пожалуй, он не был коварен или жесток, но он был желчен и непостоянен в словах и желаниях, и это непостоянство страшило людей, близко знавших царя, поболе любого коварства.

А ещё Антиох стал совершенно холоден. Холоден не в смысле эмоционального бесчувствия, но душевного равнодушия. Ни женщины, ни друзья не трогали царского сердца. Любовью он занимался постольку, поскольку должен был как мужчина ей предаваться. Сисситии с друзьями превратились почти в повинность — в обязанность государя осенять милостивым вниманием подданных.

Чувства ушли, остались расчёт и разум. И ещё — страстная мечта о славе и величии. Эта мечта всецело завладела воображением Антиоха, изгнав из сердца все прочие желания и страсти. Мечта восседала на громадном нисейском жеребце, изящной в яблоках масти; мечта выступала в голове самой первой колонны.

Мечта привела в Армению. Местный династ, юный и неискушённый, так и не определился с тем, что ему делать. Сопротивляться он не отважился. Бежав, вернулся, рассчитывая на милосердие. Антиох, вопреки советам приближенных, его проявил, сохранив за юнцом трон в обмен на символическую дань — не ради выгоды, но ради престижа. Ведь дань утверждает превосходство её получающего. Дабы покрепче привязать к себе сговорчивого царька, Антиох выдал за него сестру Антиохиду, распутную и глупую девку, достойную разве борделя. Царевна обошлась армянину в триста талантов, тысячу лошадей и столько же мулов, в каких нуждалось сирийское войско.

На очереди была Мидия, страна, вновь возмутившаяся против своего властелина. По весне, когда войско приготовилось выйти в поход, с востока пришли вести о появлении неведомых орд, наводнивших соседнюю Парфию. Беглецы рассказывали о бесчисленных врагах, отменно вооружённых и слаженно действующих. Резонно было отступить иль закрепиться в Армении. Но Антиох верил в свою мечту, свою счастливую звезду. Он повелел продолжать поход. Степь алела маками, словно свежей кровью, когда стотысячное сирийское войско медленно двинулось на восток. Антиоха ждали великие дела, бывшего горшечника Патрокла — великие приключения…

11.5 Марцелл берет Сиракузы

Как и прочие государства своего времени, Сиракузы воевали почти исключительно руками наёмников. Это были и жители соседних городов, склонные к бранному труду, и италийцы: кампанцы или самниты, и эллины: спартанцы, этолийцы, ахейцы. Ганнибаловы эмиссары Гиппократ и Эпикид, мужи искушённые и на дело быстрые, привели с собой иберов. Их было немного, всего с два десятка, но все воины опытные, побывавшие не в одной передряге. Когда власть в Сиракузах после долгой замятни оказалась в руках предприимчивых пунов, их телохранители мгновенно превратились из простых воинов в стратегов, командовавших большими и маленькими отрядами. Среди этих новоявленных генералов был некий Мерик, человек рода незнатного, но сильный и отважный. С юных лет он подчинил весь смысл своей жизни войне, и к тридцати годам стал опытным воином, искушённым во всех премудростях ратного ремесла. Мораль Мерика была проста, то была мораль наёмника.

— Какая разница, с кем и за что воевать?! — восклицал он. — Лишь бы платили деньги! Лишь бы была война!

Эта мораль вполне устраивала эмиссаров-карфагенян, и Эпикид поручил Мерику командовать лохом, который держал при себе в качестве личной охраны.

— Служи, варвар! — кричал карфагенянин, в подпитии весёлый и благодушный. — Служи,