Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Город жил тремя чувствами: надеждой, — не на Ганнибала уже, а на чудо, — яростью и унынием. И чем меньше становилось надежды, тем всё более слабела ярость, и уныние укреплялось в сердцах.

Приуныли даже Ганнон и Бостар, ганнибаловы стратеги, начальствующие над гарнизоном. Набравшись духу, они написали Ганнибалу письмо, в каком укоряли своего полководца и требовали вернуть войско к Капуе.

— Не затем мы шли через Альпы, чтоб воевать с Регием. Ганнибал должен быть там, где стоят римские легионы! — взывали стратеги.

Письмо поручили доставить нумидийцам, какие под видом перебежчиков ушли в римский лагерь. Нумидийцы жаловались на нужду и голод, какие и впрямь уже свирепствовали в блокированной Капуе, и римляне поверили им. Но Капую уже поразила измена. Некая женщина, подруга одного из мнимых перебежчиков, явилась в римский лагерь и раскрыла замысел пунов. Перебежчиков схватили и примерно покарали за коварство. Профосы высекли их на преториуме, а затем несчастным отрубили руки и, кричащих от боли, прогнали назад в Капую.

Вид несчастных поверг капуанцев в ужас. Одни закричали о немедленной сдаче, другие желали защищаться. И те, и другие бросились к курии, требуя собрать сенат. Сенаторы уже давно, задолго до бегства Пакувия не собирались вместе. Одни не видели в этом никакого толка, другие просто боялись выходить из своих домов, дабы не стать жертвой распоясавшейся черни. Многие и теперь не желали идти, и их приходилось влечь к курии силой.

Наконец собрались — громадная толпа простолюдинов, среди которых то там, то здесь виднелись блестящие шлемы карфагенян, окружила кучку взволнованных людей, облачённых в белоснежные с багровою полосой тоги. Никому не хотелось брать на себя ответственность за первое слово. Наконец кто-то из толпы крикнул:

— Давайте мириться с Римом!

Ему ответили криком, но одни поддерживали эти слова, другие были против. И неясно, кого было больше. Толпа, поначалу взволнованная, начинала постепенно приходить в неистовство. Булочник норовил въехать под ребро соседу-горшечнику, кузнец поднимал здоровущий кулак на кожевенника, в ответ сжимавшего свой, не менее здоровущий; женщины, глядя на это, визжали, карфагеняне, чувствовавшие себя в последние дни неуютно, начинали лапать рукояти мечей.

Неизвестно, чем всё это закончилось, если бы не Вибий Виррий. В отличие от дружка, Пакувия-Крысы, Вибий не покинул город. И не потому, что ему некуда было бежать. Просто он был согласен со словами некоего философа, имени которого не помнил, но зато помнил его слова про то, что родину не унести на подошвах сандалий. Вибий не собирался уносить родину, и осознание этого наполняло его сердце бесстрашием. Впрочем, он никогда не слыл трусом. Воздев над собой руку, Вибий потребовал слова.

Видя обращающегося к ним сенатора, одного из главнейших виновников отпадения от Рима, собравшиеся прекратили крик и потасовку. Толпа умолкла, настороженно замерши. На лице Вибия, усталом и сером, появилась натянутая улыбка.

— Граждане Капуи, сограждане, друзья! — воскликнул он. — Мы решаем сейчас непростой вопрос! Мы решаем судьбу нашего города, нашу с вами судьбу! Мы решаем будущее великой и славной Капуи, будущее наших детей и внуков. Вот вы хотите сдаться. А на каких условиях? Поверив римлянам, что те простят любого, добровольно покорившегося Риму? Но ведь минули все сроки для добровольной сдачи. Поздно! Быть может, вы думаете договориться, признать верховенство Рима, заключить договор на условиях, подобных тем, что когда-то были установлены между Римом и Капуей, когда мы запросили помощи от самнитов? Но тогда мы просили помощи и не имели вины перед Римом. Теперь же мы виноваты пред римлянами как ни один из италийских народов. Мы предали Рим в тот самый миг, когда ему грозила погибель. Мы не просто отказали Риму в помощи, как сделали многие, мы перешли на сторону его врага, причём сделали это по собственной воле и собственной инициативе. Мы воевали с Римом, помогая его врагам. А как мы поступили с римлянами, что оказались в наших руках? Мы попросту замучили их! А потом мы нападали на римских солдат, что подступили к Капуе, и многие из них нашли смерть от наших мечей и копий! Разве не так?

Толпа ответила настороженным молчанием, потом кто-то, самый смелый, тихонько, почти шёпотом, но расслышанным всеми, подтвердил:

— Так!

— Так! — воодушевляясь, закричал Вибий. — Так! Мы сделали римлянам столь много дурного, что те возненавидели нас! Смотрите, Ганнибал, яростный враг Рима, топчет римскую землю, но римляне не вступают в сражение с ним, а горят яростным желанием сначала расквитаться с нами, их предавшими. Ганнибал разоряет земли римских союзников, а оба консула с войском стоят под Капуей. Ганнибал предпринял поход на Рим, надеясь, что это побудит римлян отказаться от осады и поспешить на выручку родному городу. Дикие звери, ослеплённые бешенством, забудут о нём и кинутся на помощь детёнышам, если ты подойдёшь к логову. Осаждённый Рим, жены и дети, чей плач был, пожалуй, слышен здесь, алтари, домашний очаг, осквернённые храмы богов и могилы предков не помешали римлянам осаждать Капую: так неистово они домогаются казни для нас; так жаждут наглотаться нашей крови. Быть может, и мы поступили б так же, подари нам судьба такую возможность. Но судьба благоволит к Риму, который жаждет решить нашу судьбу. Но я не позволю римлянам распоряжаться моей жизнью и честью! Я готов к смерти, но хочу умереть смертью свободной, достойной свободного человека и гражданина, достойной настоящего капуанца! Меня не протащат в цепях по Риму и не бросят в тюрьму, меня не привяжут к позорному столбу, и палач не насладится моей болью, когда будет терзать плетью моё тело, и моим страхом, когда занесёт над моей убелённой сединами головой беспощадный топор! Я не увижу родной город в огне и развалинах; не увижу, как поволокут насиловать наших жён и дочерей. Альбу, город, исторгший из чрева своего римлян, они разрушили до основания, не оставив и камня! Вы полагаете, они пощадят Капую? Они сохранят жизни тем, кто стремились поставить их на колени? Да мы им ненавистнее Ганнибала! Мы ненавистнее Карфагена! И судьба наша предопределена. Раз Ганнибал отступился от нашего города, — и пусть боги будут ему судьями за это предательство, — мы все обречены. Если не смерть, то позорное рабство — доля, худшая, нежели смерть. И потому я приглашаю всех тех, кто готов умереть по собственной воле, присоединиться ко мне. Я дам сегодня обед, и каждый, пришедший на него, получит не только изысканные яства, но и смертельный кубок. Мы по очереди испьём его