Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Что бы там ни говорили о свободе и равенстве, сицилийцы обожали тиранов. Что бы ни говорили, сицилийцы тиранов ненавидели. Такой уж это народ — сицилийцы!

Вечный спор между демократией и тиранией мы решили в пользу последней. Если быть объективным, чистая демократия ареальна, вырождаясь либо в охлократию, либо в олигархию. Попробуйте оспорить, тем более — доказательно. По-моему, нелепо оспаривать, особенно если рассматривать демократии классические: афинскую — попеременно власть черни или богачей, американскую, являющуюся чистой воды олигархией, или французскую, многократно проявлявшуюся властью взбесившейся толпы.

В отличие от нас, приученных воспевать демократические ценности, древние относились к «народовластию» осторожно, без восторженного поклонения. Где-то демократия проявлялась вполне реально — где об этом определении и не подозревали. Наиболее демократичны самые ранние, архаические общества, на заре государственности. Чаще демократия вырождалась в охлократию — власть черни, реже — в тиранию.

Быть может, народная власть идеальна — но был бы великий духом народ, а он есть лишь в эпоху пассионарности — активного ориентированного человека, готового жертвовать собственными интересами ради великой цели. Но с вырождением мнение человека становилось мнением толпы — ужас эпохи Перикла, вдруг пригрезившейся потомкам расцветом Эллады.

На деле, это была худшая из деспотий — перевозомнившей о себе черни. Демократия-деспотия беспощадно разлагала державы: от великих Афин до вполне ничтожной Керкиры[6K37]. Демократия-деспотия губила великих сынов Отечества: Мильтиада и Фокиона, Сократа и Ксенофонта.

Немудрено, что тирания нередко одерживала верх над демократией. Немудрено…

Мудро проявили себя в этом отношении сицилийские греки, демократию в большинстве своём не воспринимавшие, отступавшие от вырождающейся власти народа к власти сильного и благородного правителя.

Противостояние тирании и демократии наиболее ярко проявилось в Сиракузах, величайшем из сикелийских городов, вечно колебавшемся в выборе строя между властью всех, заботящихся о себе единственном, и властью единственного, пытавшегося заботиться о всех.

Об одном этапе этого противостояния я и хочу рассказать.

Пролог нашей истории относится к знаменитой агрессии демократических Афин против демократических же Сиракуз. Афиняне замахнулись на чужие богатства и были показательно биты. Громадная афинская армия была совершенно уничтожена, стратеги казнены, а прочие пленные отправлены на каменоломни, где им предстояло умирать в мучениях годы и годы[6K38].

Но победа нередко сокрушает победителя, грозя завистью соседей. Сиракузяне слишком много возомнили о себе, решив, что вернулись времена великого Гелона, когда Сиракузы были величайшим из греческих государств.

Тем временем величием Сиракузы были обязаны не доблести граждан и дарованию собственных полководцев, а наёмникам да спартанским генералам, благоразумно поддержавшим своих нечаянных союзников в войне против Афин на новом театре войны.

Но как бы там ни было, карфагеняне о себе здорово возомнили. И когда возник конфликт между Эгестой и союзным Селинунтом, сиракузяне просто погрозили шалунам пальчиком. Но жителей Эгесты эти угрозы не напугали, и они воззвали за подмогой к карфагенянам.

Карфагеняне, как известно, давненько запустившие жадную лапу в плодородные просторы Сикелии, не заставили себя упрашивать. Во 2-м году 92-й Олимпиады[6K39] карфагенский флот выбросил на берега Сицилии десант, который с ходу взял и стёр с лица земли ненавистную карфагенянам Гимеру, где семью десятилетиями ранее состоялась злополучная битва, установившая превосходство греков в Сикелии[6K40].

Командовавший карфагенянами Ганнибал торжествовал — он отомстил за позор своего деда Гамилькара. Но планы пунийского полководца шли куда далее банальной мести. Карфагенский слон неторопливо начал шествие по острову, покоряя греческие города. Был взят и опустошён Селинунт. Сиракузяне, уверовавшие в собственное всемогущество, не поспешили с помощью.

В Сиракузах вот уже добрых полвека торжествовала демократия, принявшая после победы над афинянами самые крайние формы, — выродившаяся в охлократию. Воинственную чернь возглавлял некто Диокл, человек не без способностей и предельно наглый. Крикун и буян, Диокл владычествовал над городом, обладая почти тиранической властью. Он бросился с войском на выручку Селинунта, но опоздал, ибо его крикуны слишком долго митинговали. Впрочем, Диокл мало огорчился сей неудаче.

— Что такое Гимера?! Что такое Селинунт?! — кричал демагог. — Мы сильнее всех греков вместе взятых! Мы сильнее горбоносых пунов! Мы самые-самые!

И никто с этим не спорил. Особенно карфагеняне. Они неторопливо приводили в жизнь давно задуманный план — прибирали к рукам самый лакомый кусочек земли, какой только можно вообразить. Неподалёку от разрушенной Гимеры карфагеняне основали новый город, их отряды занимали всё новые селения, назначая жителям умеренную дань в пользу Нового города.

Диокл не обращал на это внимания. Он витийствовал. Но карфагенская экспансия тревожила патриотов, особенно Гермократа — Политика и Солдата с большой буквы. Это он руководил уничтожением афинских полчищ, а потом отказался внять призыву солдат взять единолично власть в Сиракузах, проявив себя не только гражданином, но и великодушным идеалистом. Чернь этот поступок не оценила, и за малые неудачи в войне против афинян Гермократ был отстранён от командования и даже изгнан. Но обиды не затаил и вновь отказался от предложения завладеть тиранически властью.

Лишь когда карфагеняне начали угрожать землям непосредственно Сиракуз, Гермократ принялся за дело. С тысячью наёмников он укрепился в разрушенном Селинунте, где стал собирать войско для отпора карфагенянам. Гермократ торжественно захоронил непогребённые тела воинов, павших в Гимере, чем снискал себе немалую популярность у сограждан, изгнавших Диокла, имевшего глупость протестовать против этого акта.

Гермократ расценил изгнание соперника как призыв вернуться — нераслышанный по той причине, что властью овладела горстка жирных богачей, рядившая и судившая столь же неправо и бездарно, как демагог Диокл.

— Пора свернуть шеи этим каплунам! — решил Гермократ.

Ночью с помощью тайных сторонников он вошёл в город. Но темнота воспрепятствовала дерзкому предприятию. Большая часть гермократовой армии заплутала в темноте и отстала, а пробудившиеся олигархи проявили отвагу — удивительную и вместе с тем легко объяснимую, ибо знали, чем грозит им приход к власти решительного Гермократа.

На улицах начались бои, где перевес был на стороне правительства, пустившего в ход тысячи и тысячи наёмников, в то время как под началом Гермократа было всего несколько сот смельчаков, в том числе некий Дионисий, как впоследствии уверяли, сын погонщика мулов. Свалка была жаркой, Гермократ бился, как и подобает настоящему воину, пав, сражённый многими ударами. Большинство его сторонников были перебиты, некоторые схвачены и казнены.

Дионисию повезло. В самом начале боя он получил рану и был отнесён друзьями домой. Судьи, преследовавшие сторонников Гермократа, то ли забыли о раненом, то ли просто не уделили должного внимания его персоне. Меж тем они были не правы в своём пренебрежении. Дионисий был молод и мало известен народу, но что-то наводило на подозрения,