Вещегон - Антон Конышев

не идиотов, то альтруистов, жадных до любых проявлений настоящей жизни. Правда, длился эффект недолго и обычно заканчивался депрессией, особенно жуткой от того, что существо теряло ориентир и застревало между двумя состояниями.

Так что Василича со счетов сбрасывать было рано.

Мордатый своей гротескной внешностью вызывал не меньшие опасения. Слишком уж несовременным выглядели его облик и манера речи. Да и что может делать здоровый, нормальный с виду мужик среди ночи на пустыре в компании бомжа?

С другой стороны, Клим никогда не вращался в криминальных кругах и с уверенностью утверждать, что подобный типаж вымер аки мамонт не мог. Задачка с двумя неизвестными поддаваться не торопилась.

– Пойду отолью, – передёрнув, словно от сильного порыва прохладного ветра плечами, прогудел мордатый, поднялся с чурбанчика и, грузно переваливаясь, зашагал к темнеющему в шагах двадцати хлипкому заборчику. Даже в свете костра было заметно, как его руки и ноги покрылись гусиной кожей, в волоски встопорщились.

Клим проводил его взглядом. Такой шанс упускать было нельзя.

Развернувшись к ничего не подозревающему Василичу, он быстро и чётко произнёс:

– Вещь, в себя!

Василич рассеянно хлопнул белёсыми ресницами на чумазом лице, и в его глазах вспыхнуло давно прогоревшее, угасшее и похороненное под толстым слоем пепла самое настоящее вдохновение. Однако тост за философию, царицу наук, Клим до конца дослушать не успел.

– Обознался, пацанчик! – резко и грубо прозвучало сзади, а огромная шершавая ладонь накрыла Климу рот и половину лица, вдавив затылок в мягкое пузо мордатого.

– Эй, вы чего? – видимо, от испуга вполне внятно забормотал бомж, подскакивая с места и медленно пятясь.

Клим забился, как выброшенная на берег рыба, но хватка у мордатого была железная.

– Молчать, – с яростной ненавистью прошипел тот, ещё сильнее сжимая голову жертвы, – молчать, сука.

Впоследствии Клим так и не смог себе объяснить, что на него накатило. Просто чувство самосохранения словно отключили извне, а мозг и мышцы получили чёткий алгоритм действий. Клим перестал сопротивляться, обмяк, повиснув всеми восьмьюдесятью килограммами на руке мордатова, выскользнул из ослабевшего захвата, ткнул, не глядя, локтем назад, ловко уклонился, уйдя из-под удара, крутанулся волчком и запрыгнул противнику на спину, намертво обхватив того руками и ногами.

– Вещь, в себя!

Мордатый дёрнулся всем телом, как от электрического разряда, истошно взревел и пропал.

– Бежим! – по наитию заорал Клим, с разбегу, в броске, как игрок в американский футбол, вынося обалдевшего Васильича за пределы пустыря.

Хлопка он не слышал, но обернувшись, мигом покрылся холодным потом.

На месте пустыря, мрачно темнея разбитыми окнами, стоял недостроенный, бог весть, когда заброшенный двухэтажный блочный дом.

Домой Клим вернулся под утро, вымотанный, со свежей саднящей царапиной на щеке и в растрёпанных чувствах и только поставил ногу на ступеньку, когда сверху его окликнули негромким переливчатым голосом

– Привет.

Клим оторвал взгляд от выпачканной в золе кроссовки, поднял голову и с удивлением уставился на девушку, беззаботно сидевшую на крылечке и так искренне ему улыбавшуюся, что Клим всерьёз начал вспоминать, не назначал ли он кому-нибудь на рассвете романтическое свидание?

– Привет, – ответил он.

Девушка шмыгнула носом. Ночи стояли прохладные, а на ней были только легкомысленная футболка да шорты.

– Живёшь здесь?

Клим кивнул. Девушка заулыбалась ещё лучезарнее.

– Не знаешь, комнату тут можно снять? Сдаёт кто-нибудь?

– Комнату? – Клим замешкался, смутился и невпопад ответил. – Не сдает никто. Тут и не живёт никто.

– А ты? – лукаво прищурилась незнакомка.

– А я живу, — совсем запутался Клим.

– А ты, – медленно, как несмышлёныша, спросила девушка, – ты комнату не сдаёшь?

Клим собирался было ответить, что ничем подобным не промышляет и вообще дом вот-вот должен пойти под снос, но вместо этого торопливо ляпнул:

– Сдаю, – и тут же поправился, – у меня их две. И там собака ещё.

– Здорово, – обрадовалась незнакомка. Легко поднялась, тонкая и стройная, подхватила небольшой чемоданчик и вопросительно наклонила голову.

– Меня, кстати, Асей зовут.

– Клим, – представился Клим, стоя как вкопанный.

– Проводишь?

Когда дверь за Асей закрылась, Клим ещё постоял, задумчиво рассматривая узоры из облупившейся краски, ощутил на лице глуповатую улыбку, обругал сам себя и толкнул соседнюю дверь.

Возлежавший на диване Конфуций сонно поднял голову, потянул носом, неприязненно фыркнул.

– Брысь, – сказал Клим, плюхаясь на хрустнувший диван. Кроссовки полетели в один угол, ветровка в другой, – я спать хочу.

– А гулять? – возмутился пёс. – Мне на улицу надо.

Но Клим уже падал головой на подушку, неразборчивого бормоча:

– Сам сходишь, там открыто. Не впервой.

Мопс, нехотя, продолжая бурчать, мол, я тебе, между прочим, место нагрел, спрыгнул на пол, потоптался, однако, вопреки собственному заявлению, никуда выходить не стал, а свернулся рядышком и сладко засопел.

Глава 5

Глава 5

«Душа настоящего человека есть самый сложный,

самый нежный и самый певучий музыкальный инструмент».

Александр Блок,

русский писатель, поэт, драматург,

публицист, переводчик и литературный критик.

Климу снился сон. Сон про счастье. Это было одновременно волнительно и приятно. Потому что в том сне не было ничего: ни людей, ни вещей, ни цвета, ни звука, ни запаха, даже пустоты парадоксально не было. А было только счастье. Чистое и бесконечное.

В дверь деликатно постучали. Раз, другой.

Клим открыл глаза, кряхтя, принял горизонтальное положение, зевнул и принялся растирать руками опухшее лицо.

– Ты чего?

Мопс, наклонив голову и напрягшись так, что кончик хвоста подрагивал, хищно и глухо рычал на щель между полом и дверью.

– Сбрендил? – лениво поинтересовался Клим и уже громче добавил. – Открыто!

Дверь приоткрылась. В проёме показалась Ася.

– А я обед приготовила, — сообщила она, тактично проигнорировав представший ей бардак и рычавшего собакена, – как ответственный квартиросъемщик.

– Обед? – Клим еще не до конца проснулся,