Материя. Том 2 - Константин Сергеевич Соловьев

и суматошных, как утренние воробьи, следовало проверить хозяйство, наскоро протереть тряпицей прилавки, проверить, чтобы в кассе хватало мелкой монеты… Доппельгангер спал до одиннадцати, не утруждая себя подобными ритуалами. Он спускался, не надев костюма, в старом лэйдовском шлафроке, засаленном на локтях и обильно покрытом стеариновыми пятнами. Он кряхтел, почесывал пятерней брюхо и довольно ворчал, точно дряхлый пес, выбравшийся из конуры, а встретив Лэйда, обыкновенно восклицал:

– Ах, вот ты где, мой друг! Этой ночью ты отчаянно громко звенел цепями! Нельзя ли потише? Некоторые люди пытаются ночью спать!

И хохотал, вальяжно направляясь на кухню.

Лэйд привык довольствоваться быстрым завтраком – горячий чай, две-три гренки, яйцо всмятку и несколько ломтей холодной ветчины. Хукахука просыпается рано, не успеешь чихнуть, как пора будет отпирать лавку – какой-то нетерпеливый джентльмен уже будет изнывать на пороге в ожидании горчицы, или миссис Клотски, эта безалаберная хозяйка, опять обнаружит отсутствие сахара…

Доппельгангер завтракал долго и со вкусом. Он съедал пять-шесть сосисок и огромную порцию жареного бекона. Дальше следовали полдюжины яиц, которые он совершенно не умел готовить и которые превращались на сковородке в дурно пахнущую подгоревшую бурду. Продолжал жареными помидорами и картофельными оладьями, уминая за один раз такую прорву, что Лэйд лишь бессильно сжимал кулаки – одного такого «завтрака» ему в прежние времена хватило бы на три дня. Завершали трапезу сдобные булочки с маслом и абрикосовым джемом, к которым его двойник испытывал тайную страсть. Лэйду делалось дурно, когда тот коренастыми пальцами запихивал их одну за другой себе в рот – так толстый тарантул, притаившийся в земляной норе, жадно запихивает в пасть мух…

– Ничего не могу с собой поделать, – жизнерадостно сообщал призрак, потирая угрожающе раздувшийся после завтрака живот. – Очень уж соскучился по материальной пище, если ты понимаешь, что я имею в виду. Раньше-то мне приходилось насыщать себя лишь надеждами да чаяниями, а это не очень-то сытная снедь. Кроме того, я иной раз грыз твои потаенные страхи – а от этой дряни портится пищеварение.

Призрак… Лэйд мысленно именовал его так, хоть и знал, что это определение потеряло свою силу. Доппельгангер не был призраком, он был тучным шестидесятилетним мужчиной, материальным настолько, насколько это можно было вообразить. Призраком был он сам. Бесплотной оболочкой, обреченной блуждать в пустой лавке, беспомощной, бессильной, похожей на обесцветившийся от долгой стирки лоскут.

Но назвать себя призраком означало наполовину смириться с поражением. Даже сейчас, спустя несколько дней, Лэйд не собирался признавать новый статус. Он продолжал обходить мебель, хоть и знал, что в силах без малейшего сопротивления пройти сквозь нее, как и сквозь стену. Он продолжал попытки взять что-то со стола или сдвинуть с места. Да хотя бы распахнуть форточку. Некоторые призраки бывают потрясающе упрямы…

Первое время он отчего-то возлагал большие надежды на дверной колокольчик. Он ждал его звяканья с трепетом и нетерпением, как священник ждет перезвона церковного колокола, изгоняющего нечисть. Словно жестяной колокольчик за три пенса мог разрушить страшное, сплетаемое не один день проклятье, высвободив его из призрачных оков. Допустим, звон сам по себе – не бог весть какое оружие против узурпатора, присвоившего себе его лавку и его личность, но он возвестил бы о приходе человека – живого человека! – и Лэйд питал надежду, что как-нибудь да сумеет подать ему знак. Произнести на ухо просьбу о помощи, ущипнуть, похлопать по щеке… Вдвойне лучше, если заглянет беспокойный шотландец Маккензи, – тот прозорлив, как тысяча дьяволов, уж он-то мгновенно поймет, если что-то не так…

Увы, его надеждам не суждено было сбыться. В первый же день Доппельгангер, засучив рукава, снял колокольчик, намертво запер дверь в лавку на засов, а снаружи водрузил фанерный щит с надписью: «Уехал в Веллингтон по семейным делам. Лавка закрыта».

Ублюдок! Подлец! Грязный хитрец!

Лэйд не раз видел смутные человеческие силуэты, замершие на пороге, робко переминающиеся с ноги на ногу. За последние двадцать пять лет «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа» ни разу не позволяли себе подобной выходки, и многие обитатели Хукахука были растеряны. С опустившимися плечами они брели прочь – без дижонской горчицы к обеду, без пищевой соды, которой так здорово оттираются жирные пятна, без лакричных конфет и консервированных слив на десерт…

– С бакалеей покончено, – объявил Доппельгангер, самодовольно разглядывая плоды своих трудов, – эти пыльные мешки, лари и сундуки нагоняют на меня апатию, а запах уксуса положительно невыносим. Думаю, мне удастся превратить этот замшелый старческий угол во что-то пристойное. К примеру, открыть здесь дамскую парикмахерскую или букмекерскую контору, а? Впрочем, ты прав, рано строить планы. Сперва убедимся, что сюда не пожалует ваша немощная старческая гвардия, скрипящая костями и воняющая нафталином!

Он снял трубку телефонного аппарата, попросил соединить его с «Глупой уткой» и, к ужасу Лэйда, заговорил по-лэйдовски, совершенно естественным тоном:

– Здорово, Оллис, старый бродяга! Как там твои бородавки! А? Ха-ха! Ну ты даешь!.. А что Фарлоу? Вот хитрец! Слушай, хочу предупредить, я отправляюсь в Веллингтон, надо обстряпать на континенте кое-какие делишки… Векселя моего покойного кузена, помнишь, я говорил как-то раз… Не помнишь? Неважно, потом все расскажу. Словом, лавка закрыта. Надолго? Ну… – злокозненный призрак завел глаза к потолку, зная, что Лэйд жадно слушает каждое слово, – скажем, на месяц. Да уж! Ну ничего, старик, не вешай нос, привезу тебе отменного австралийского бренди! Передай Тресту, что теперь ты за главного. Адьос!

На месяц? Лэйд ощутил холодную подвальную сырость в груди.

Доппельгангер покосился на него не без злорадства. На его губах все еще оставался малиновый джем после завтрака, отчего они казались зловеще красными, как у вампира.

– Сам посуди, старина, могу ли я поступить иначе? Между нами много общего, но сейчас, когда мы поменялись местами и движемся в противоположных направлениях, я бы не хотел рисковать. Видишь ли, с каждой минутой твоя призрачная суть неумолимо берет верх, разрушая те связи, что еще держат тебя здесь. Попросту говоря, ты делаешься все менее и менее плотным, как старый плащ, позабытый в шкафу, медленно превращающийся в труху. Ты ведь и сам чувствуешь это, а? Сейчас ты еще можешь хоть как-то контактировать с миром живых, скажем, шелестеть страницами или издавать тревожные вздохи в углу, и, пока эта способность сохраняется, с моей стороны было бы глупо оставлять тебе лазейку, верно? Нет, я хочу сделать все наверняка, основательно, как это принято в Хукахука. Лавка откроется лишь тогда, когда ты окончательно потеряешь возможность хоть как-то вмешиваться в дела того мира, к которому больше не принадлежишь. Превратишься в зыбкую субстанцию, не более реальную, чем воспоминания о прошлом Рождестве.

Лэйд зарычал, пытаясь тигриной яростью придать себе хоть немного материальности. Тогда, возможно, он смог бы задушить двойника телефонным шнуром или, исхитрившись, загнать ему в шею кухонный нож…

Доппельгангер хихикнул.

– Ну-ну, старина, сохраняй благоразумие! А сейчас, если ты позволишь, мы позвоним мисс Сэнди, этой пигалице, которая имеет привычку так не вовремя появляться.

Он вновь снял телефонную трубку.

– Мисс Прайс? Да, это я. Я отбываю прочь из Нового Бангора с первым же кораблем, так что должен вас уведомить – «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа» закрываются на неопределенный срок.