Материя. Том 2 - Константин Сергеевич Соловьев

По крайней мере на месяц. Да, у меня срочные дела в Веллингтоне. Можете не приходить на работу. Не беспокойтесь, вы будете получать жалование все это время. Что? Поливать цветы? Нет нужды, я раздал их соседям. И Дигги тоже как-нибудь проживет без вашего присутствия. Отдохните от лавочной пыли, купите себе новый наряд, дышите полной грудью! Мистер Чабб непременно позовет вас, едва только вернется в дело! И тогда мы с вами… Ага. Конечно. Вы прелесть, Сэнди, – промурлыкал Доппельгангер в трубку, – я приглашу вас на ужин, и мы с вами, как старые приятели… Ну разумеется. Целую вас в щеку!

Он повесил трубку аппарата с чувством глубокого удовлетворения и подмигнул Лэйду:

– Вот видишь, старина, как все было просто? Уверяю тебя, мне потребуется самое большее два дня, чтобы сделать то, на что у тебя не хватило многих лет. Какое-нибудь безвкусное жемчужное ожерелье, купленное у скупщиков краденого в Скрэпси, бутылка крепкого ликера, сдобренного ложкой рыбьего жира… Вскоре она уже будет клевать у меня из руки, как послушная птичка! А потом…

Потеряв контроль, Лэйд ринулся прочь, точно тигр, которого хлестнули плетью поперек морды. Он пронесся сквозь основательную стену лавки, словно та была сгустившейся тенью, ощутив лишь легкий запах известки. На Хейвуд-стрит стояло раннее утро, едва сдобренное светом солнца. Зевающие фабричные рабочие в промасленных блузах спешили в Коппертаун, на ходу дожевывая хлеб и беззлобно тыча друг друга локтями. Кухарки хлопотали, точно квочки, одергивая юбки, таща корзинки с углем и яйцами, чтобы успеть с завтраком. Фургон молочника неспешно катился вверх по улице, громоздкий, точно речной монитор, скрипящий изношенными механическими частями. Лошадь, от которой еще пахло сонной теплой конюшней, беспечно тыкалась носом в ставни, надеясь выпросить морковку или яблоко. Лэйд отчетливо видел, как в окнах «Глупой утки» беспокойный старикашка Маккензи придирчиво обнюхивает какие-то горшки…

На какой-то миг Лэйду показалось, что солнце придаст сил его призрачной плоти, позволив хоть на миг прикоснуться к миру живых.

– Оллис! Оллис! – закричал он во все горло. – Я здесь, Оллис!

Он бросился вперед, через улицу, совсем забыв о том, что не все стены так зыбки, как в бакалейной лавке. Он успел сделать не больше пяти шагов, прежде чем врезался в невидимую преграду, упругую, но совершенно непроницаемую, как прозрачный целлулоид. Она отбросила его назад, лишь чудом не разбив нос, заставив кубарем покатиться по мостовой. Но никто не смеялся. Даже мальчишки, деловито ковыряющие в канаве палками, не наградили почтенного мистера Лайвстоуна смехом за это выступление.

Двадцать пять футов и три дюйма – вот точно отмеренная длина тигриной цепи.

Хукахука не видел его. Точно он был крошечной пылинкой, проскакивающей сквозь ячейки чрезмерно крупного сита. Он мог кричать во всю глотку, пока не охрипнет, колотить прохожих кулаком, корчить им рожи, умолять, проклинать – никто даже не повернулся бы в его сторону. Лэйд Лайвстоун был вычеркнут из этого мира.

Раздавленный и разбитый, он вернулся обратно в лавку – видеть реальный мир, но быть не в силах к нему даже прикоснуться было невыносимо.

– Ах, старина, – Доппельгангер ухмыльнулся ему, сделав приглашающий жест, – я думал, у тебя уже поубавилось гонору. Какой это раз? Пятнадцатый? Ну и ну. Ей-богу, иногда я чувствую себя дрессировщиком, вынужденным возиться с никчемным тупым зверем. Будь ты во плоти, давно уже отдал бы тебя на мыловарню! Разве что оставил бы себе шкуру. Ничто так не украшает гостиную, как тигриная шкура у камина!

* * *

Когда ты призрак, окружающий мир течет, точно пленка в синематографе, которую нерадивый механик пустил с удвоенной скоростью. Бестелесную призрачную оболочку не в силах сдержать грубые материальные стены, однако с той же легкостью она проскальзывает сквозь ячейки календаря – понедельники и четверги утрачивают над ней всякую власть. Лэйд вынужден был убедиться в этом на собственном опыте, наблюдая за тем, как Доппельгангер, почесывая грузный живот, поутру обрывает листки календаря в кабинете. Они облетали с пугающей скоростью, как листья с деревьев в лондонском октябре.

– Еще один день миновал! – неизменно объявлял он, зная, что Лэйд где-то рядом. – Как там твои дела, Бумажный Тигр? Еще не превратился в кисель? Ну-ну!

Следить за ходом времени было мучительно, Лэйд знал, что каждый прожитый день обессиливает его, словно вычерпывая ведро воды из пересыхающего колодца, приближает к той черте, когда не останется даже бесплотной видимости Лэйда Лайвстоуна. Знал, но ничего не мог с этим поделать.

– Ты крепче, чем я думал, – как-то раз сообщил Доппельгангер, комкая очередной календарный листок. – Подумать только, уже неделя миновала, а ты все еще здесь, хоть и сделался прозрачным, как бутылка. Обычный человек растаял бы за три дня… Что ж, этого и следовало ожидать. Сражения с Ним, верно, наделили тебя некоторой прочностью, но не льсти себе, если думаешь, что сможешь долго этому сопротивляться. Ни один хищник не способен сопротивляться течению реки…

Он был прав. Река неумолимо тащила его прочь, растягивая, точно сушащееся белье. С каждым прожитым днем Лэйд с ужасом замечал, что его тело начинает просвечивать все сильнее. Если сперва оно могло бы сойти за накрахмаленную простыню, то сейчас, неделю спустя, самое большее – на ветхую простынь, которую годами стирали без особого пиетета.

Но он не собирался сдаваться.

Улучив момент, когда Доппельгангер отправлялся спать, сотрясая храпом всю лавку, или листал после обеда подшивку «Панча», хохоча над никчемными шутками, Лэйд принимался за работу. Кропотливую, требующую предельного сосредоточения, но, увы, практически бесполезную, как он сам был вынужден с горечью констатировать.

Доппельгангер был прав, пока еще он сохранял связь с окружающим миром на остаточном материальном уровне, но связь эта была не сильнее кухонного сквозняка. Он мог колыхать клочья паутины в углах, подбрасывать в воздух печную сажу, шевелить складки ткани на скатерти, но не более того. Любой предмет тяжелее рисового зернышка делался для него неподъемным, как пушечное ядро.

Чувствуя себя неопытным кроссарианцем, совершающим изматывающие оккультные штудии, он проводил целые часы в упражнениях, напрягая волю, стараясь представить свои руки плотными и вещественными, достаточно сильными, чтобы справиться со спичкой. Быть может, если бы он смог оторвать от земли хотя бы булавку, можно было бы подкараулить момент, когда Доппельгангер спит, и вонзить ее в яремную вену…

Тщетные надежды. Каждый раз, когда он протягивал руку, пытаясь подобрать с пола прутик от веника, его пальцы неумолимо проходили насквозь, не встречая сопротивления. Часы медитаций не помогали, как бы он ни концентрировался на цели, реальный мир не оставлял ни малейшей щелочки для проникновения, выжимая прочь, в ту область мироздания, где обитают мутные сны и прошлогодние цены на зерно.

Однажды, после многочасовых тщаний, ему удалось распахнуть лежащую на столе поваренную книгу Хиггса, но единственным утешением стал рецепт заварных пирожных – излишне приторных с его точки зрения, – не содержащий в себе никаких подсказок. В следующий раз ему не удалось и этого.

Мало того, что ему пришлось свыкнуться с собственным бессилием, он был вынужден наблюдать за тем, как Доппельгангер хозяйничает в «Бакалейных товарах Лайвстоуна и Торпа», – отдельная пытка, которая доставляла не меньше страданий. Потирая