Материя. Том 2 - Константин Сергеевич Соловьев

Он не мог подавать сигналов, даже если семафорил двумя руками, точно огородное пугало. Не мог звонить по телефону. Не мог покинуть пределы дома. Возможно, среди его арсенала отыскалось бы несколько небесполезных амулетов, но что от них толку, если он не в силах открыть сундук, а обычный кухонный шкаф для него сродни неприступному замку Тауэр[107]!

Несколько раз он, борясь с отвращением, проникал среди ночи в оккупированную Доппельгангером спальню – свою собственную спальню! – надеясь, что во сне злокозненный двойник окажется более уязвимым. Тот безмятежно спал, натянув ночную рубашку и ночной колпак Лэйда Лайвстоуна. Омерзительное зрелище. Колышущийся живот, распахнутая во сне пасть, торчащие из-под одеяла грязные пятки…

Если бы удалось сунуть ему в горло пару гвоздей, пока он спит, или сдавить кадык! Лэйд несколько раз подступался, стиснув зубы, но неизменно вынужден был отступить – крепкие руки Лэйда Лайвстоуна, отправившие обратно к Левиафану прорву самых омерзительных и опасных тварей, мозолистые и сильные руки джентльмена, не боящегося грязной работы, проходили сквозь тело Доппельгангера, как сквозь туман, и были не опаснее майского ветерка.

Бумажный Тигр… Он только сейчас осознал болезненную горечь этого выражения.

Смертоносный хищник, вырезанный из тонкой бумаги.

Иной раз он выходил из оккупированной спальни лишь под утро, покачиваясь от усталости, – сколько бы сил он ни вкладывал в удары, зажимы и удушающие приемы, ему не удавалось заставить сатрапа даже почесаться во сне. Как-то раз во время одной из таких попыток Доппельгангер внезапно прекратил храпеть и открыл глаза. Увидев возле себя Лэйда, он не испугался и не удивился, лишь хихикнул и произнес: «Ах, это ты? Что, стережешь мой сон, милый призрак?» После чего перевернулся на другой бок и безмятежно захрапел вновь. Лэйд бросил эти попытки – сделалось совершенно очевидно, что так навредить двойнику он не мог.

Он бы с радостью заснул сам, чтобы дать короткую передышку взвинченному рассудку, однако оказался лишен этой возможности. Призраки не спят. Разорвав связь с реальным миром, существуя в виде флюида, он перестал нуждаться в отдыхе, как перестал нуждаться в пище или воде. Это не принесло ему облегчения. Высвобожденное время расходовалось без всякой выгоды, само собой, как монеты в сувенирной лавке. Он мог потратить несколько часов кряду, сооружая грандиозный план, по сложности не уступающий сухому доку Портсмута, только для того, чтобы убедиться в его невыполнимости, – какая-то маленькая, вовремя не учтенная деталь обрушала все сооружение подчистую.

Каждый охотник на Левиафана знает: прежде чем трубить в охотничий рожок, надо удостовериться в том, какая дичь тебе противостоит. Нет ничего более заслуживающего сочувствия, чем джентльмен, явившийся на парфорсную охоту[108] с рыболовным бреднем наперевес, или растяпа, захвативший утиную дробь против медведя. Проблема была в том, что он, как и прежде, почти ничего не знал о природе Доппельгангера. В те дни, когда они были близки, – Лэйд сжимал призрачные кулаки, вспоминая о своей телячьей наивности, – его не очень-то занимал этот вопрос, у него всякий раз находились дела посерьезней. И сейчас горько сожалел об этом. Увы, восполнить это упущение не представлялось возможным.

Лэйд пытался припомнить все, что он знает о призраках, но стал обладателем лишь лежалых и в высшей степени сомнительных сведений, подчерпнутых в пыльных чертогах памяти. Благообразные британские и шотландские легенды прямо-таки кишели привидениями, но обыкновенно мало что могли сообщить полезного. Серая Дама, Черный монах из Понтефракта[109], призраки Короля Артура и Томаса-Рифмача, дух Грейфрайерского кладбища из Эдинбурга… Весьма малопочтенная публика, склонная причитать, рыдать в ночи, самое большее – двигать по столу тарелки. Ни один не обладал достаточной наглостью и изобретательностью, чтобы занять место человека, присвоив себе его личину и жизнь. Быть может, если бы он был более подкован в немецкой мифологии…

Немецкая мифология! Лэйд хлопнул себя призрачной рукой по лбу и не испытал никакого удовлетворения – рука погрузилась на половину предплечья. Ну разумеется. Вот откуда он взялся! Призрак явил себя в тот момент, когда он был занят беседой с герром Вайцзеккером, немецким шпионом, и беседой не самой приятной. Возможно, он был создан подсознанием самого Лэйда из той зловещей субстанции, из которой состоят немецкие мифы, грозные, опасные и жуткие, так не похожие на сентиментальные сказки старой Европы. Кажется, о чем-то подобном писал Гофман…

Я сам создал его, с горечью подумал Лэйд, меряя шагами пустой кабинет. Точнее, мое встревоженное подсознание. Это не призрак из ветхих легенд, это в самом деле мое отражение – мое злое, отвратительное отражение, которое вырвалось из-под контроля и подчинило оригинал. Но как… как ему это удалось?

Ответ был слишком прост и оттого еще более обиден. Он сам позволил это.

Ему следовало изгнать двойника сразу же, но он клюнул на комплименты, лесть, обещания помощи. Иногда даже дикому тигру, бродящему в джунглях, так хочется иметь под рукой компаньона, человека, который может разделить его переживания, боль и надежды. Вот он и нашел его – злобного двойника, который украдкой примерял на себя хозяйскую одежку…

Он поделился с ним домом. А после – пищей. И собственным именем. Это последнее условие, по всей видимости, отпирало призрачную клетку, позволяя Лэйду-двойнику произвести двойную замену. Он сам вырвался в материальный мир, заперев недавнего сюзерена в съеживающемся изо дня в день мире призраков.

Черт!

Лэйд вознес молитвы Девятерым – всем вместе и каждому в отдельности, от добродушного Брейрбрука по прозвищу Лукавый Жнец до Карнифакса, Кровоточащего Лорда, обращаться к которому не смели даже его собственные жрецы-изуверы. Тщетно. По всей видимости, мольбы призрака были недостаточно материальными, чтобы достичь ушей несуществующих губернаторов. А может, они сами сейчас с удовольствием наблюдали за тем, как барахтается старый глупый тигр, – если подумать, за последние двадцать лет он насолил многим из них…

Он обшарил всю лавку в поисках того, что могло бы послужить если не оружием, то защитным оберегом или подспорьем. И не нашел ровным счетом ничего. Все, что могло сулить хоть какую-то помощь, уходило сквозь пальцы, точно отступающая обратно в океан волна. Наверное, подобное отчаянье могла бы испытать миссис Изабелла Битон, потерпевшая кораблекрушение и изнемогавшая от голода, если бы увидела роскошный бифштекс, но не обнаружила рядом ни салфетки, ни ножа, ни вилки[110]…

Он денно и нощно патрулировал окрестности лавки, надеясь, что на улице появится кто-нибудь из числа тех жителей острова, которые самонадеянно считали себя охотниками на Левиафана, вне зависимости от конфессии, сана и мировоззрения. Король Койл, ПерсиМладший, Сплетница, Сармат… Черт! Сейчас он расцеловал бы даже спесивого старикашку Шляпника, если бы тот показался на улице – со своей неизменной самодовольной гримасой на лице и неизменной же шляпой. Напрасные надежды. Охотники на Левиафана никогда не жаловали Миддлдэк, шумную вотчину громкоголосых торговцев, безмятежных выпивох и праздных обывателей, предпочитая охотничьи угодья в других районах города – вечно сыром и опасном Клифе, холодном и мрачном, как мертвый лорд, Олд-Доноване или даже задыхающемся от фабричного дыма Коппертауне.

В какой-то момент Лэйд даже уповал на визит полковника Уизерса-Уинтерблоссома – явственный признак того, что его рассудок пересек