Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

Тот обернулся, пробегая последние метры в запале, споткнулся о шпалу и замер, дико водя глазами и сопя, как паровоз.

– Собирай теперь! – сердито сказал я.

– Да я… Это… – запышливо промямлил Кузнецов.

– Да мы поняли, что ты это! – фыркнул я. – Только вот тормоз из тебя никакой!

Похохатывая, бойцы двинулись вдоль путей, собирая карточки, да костыли, а минут через двадцать за лесом бодро загудела стройдрезина – местные по-свойски звали её «дизелем». Чудо техники обходилось без кабины-будки, зато волокло на прицепе аж три громыхающих платформы.

– Привет студентам! – машинист с роскошным чубом приподнялся с обшарпанной сидушки и расплылся в простодушной зубастой улыбке. – Помочь?

– Трос есть? – сразу спросил Борода.

– А то!

С помощью «дизеля», ломов и такой-то матери злосчастная вагонетка вернулась на рельсы.

– Большое тебе человеческое спасибо, «Федя»! – с чувством сказал я, тиская руку машинисту, и кивнул на его мосластые пальцы с «именной» наколкой: – Это, чтобы не забыть, как зовут?

– Большое вам человеческое пожалуйста! – развеселился Федя. – Ну, ты юморной! А вы чего, вообще, ищете? Шпалы?

– Брусья! – весомо обронил Борода.

Машинист дизеля поскрёб задумчиво за ухом, и поведал, что на старых запущенных ветках есть неистраченные запасы бруса, сухого и звонкого. Мы с геологами-плотниками переглянулись, и решили поискать эти залежи…

…Никакие, даже самые закрученные американские горки не дадут тех ощущений, которые мы испытали благодаря лихому машинисту. Он-то, привычный к состоянию лесных путей, мало обращал внимание на то, как дрезину мотало с боку на бок, как она ухала в невидимые ямы и отрывала колёса от рельсов.

Мы будто в сказку угодили, в русскую народную – забрались в такие дебри, где огромные ели своими могутными, тяжёлыми ветвями почти скрывали ясное небо. А на уровне земли стыла полутьма, и я бы ничуть не удивился избушке на курьих ножках.

Ну, «изнакурнож» нам не попадалась, зато мы увидали огромных птиц, перелетавших в еловых зарослях. Машинист сказал, что это глухари.

Разглядеть их как следует мне не удалось, но размер глухарей поражал – индюки, и те мельче! Правда, разные подробности улавливались самым краем сознания – вцепившись в облупленный поручень, я с тоскливым ужасом следил за тем, что Федя небрежно именовал дорогой: шпалы во многих местах либо сгнили, либо из них повыскакивали костыли – и рельсы висели в пустоте. Раз за разом дрезина оказывалась на грани схода, но каким-то чудом удерживалась на колее.

По этому аттракциону для камикадзе-любителей мы катились часа два. Я уже смирился со своею печальной судьбой, утратив и надежду, и даже страх, как вдруг «дизель» выехал прямо к ветхим навесам, прикрывшим от дождя и солнца аккуратно сложенные брусья. Федя величаво повёл немытой дланью, изрекая:

– Отдаю вам на поток и разграбление!

Бригадир восторженно закудахтал, грузной трусцой перебегая от штабеля к штабелю.

– О, и тельфер работает! – кран громыхнул, подчиняясь кнопке, и тяжеловесно качнул крюком, обвисавшем на тросе. – Грузим!

Обратно стройдрезина двинулась, уберегая нервы – медленным ходом, волоча платформы, забитые пиломатериалом доверху.

– Даёшь аккорд! – трубно взревел Борода.

– Ур-ра-а-а! – подхватил Кезя.

Вторник, 26 августа. Вечер

Мандач, улица Речная

Истекали последние деньки нашего «трудового подвига». Третьего сентября – день отъезда. Полтора месяца усилий. Сорок пять дней – и всего три выходных. Зато закалились матмеховцы! Обветрились, обросли мясцом! В головах отложился опыт, а в кошельках – по пятьсот-шестьсот рублей. Каждому (а мне, Ясе и Кольке Явору ещё двести сверху – за ответственность!).

Я вдохнул привычный сдобный запах тлеющего фумигатора, и глянул за окно. Осины и берёзки желтели загодя. Порыв ветра – слетели листья, трепеща и вертясь. Северная осень всегда ранняя…

Стройотрядовского мастера мы услышали раньше, чем увидели. Сначала в сенях хлопнула наружная дверь. Потом по коридору загремели быстрые шаги, кто-то в дальней комнате бурчливо осадил Явора: «Тише ты, почтальон Печкин!», а уже через секунду Коля просунул голову в красный уголок, и гаркнул:

– Почта!

В красном уголке нас было трое: Яся, Костя Ильковский и я.

До явления Коли народу было тихо. На стене висел выцветший портрет Гагарина, растягивалось красное полотнище с девизом «Жить! Работать! Любить!», рядом – обязательный стенд с графиком работ и лист ватмана, на котором комиссариня аккуратным почерком вывела: «Антарес: выполнение плана».

А на столе стояла шахматная доска – Костя Ильковский сидел над нею уже второй час. Яся устроилась напротив. Молча, чуть склоняя голову, она время от времени портила противнику жизнь.

«Забавно, – думал я на релаксе, потягивая „кофу со сгущёнкой“, – Яська рубится в шахматы с будущим гендиректором „Якутскэнерго“, сенатором от Саха-Якутии и губернатором Забайкальского края! Хотя… Хм. Вообще-то, так было в моей „прошлой жизни“, но ведь жизнь даётся дважды – Джеймс Бонд свидетель…»

Участия в партии я почти не принимал. Смотрел только.

Позиция мне уже была понятна. Не так, как Ясе, разумеется. Она-то видела доску целиком: слабые поля, темпы, связки, фигуру, которая ещё стоит спокойно, но уже обречена.

Я на всё это смотрел проще и грубее. Достаточно, чтобы понять, что у Кости позиция хуже. Однако, усади меня сейчас на его место, я бы продержался недолго.

В прежней жизни шахматы прошли мимо меня. Я знал, как ходят фигуры, мог сыграть партию в компании, мог даже не зевнуть ферзя на пятом ходу, если очень старался. Но это было не игрой, а так – досужими передвижениями точёных фигурок по клетчатой доске. С периодическими попытками казаться умнее, чем был на самом деле…

Но почему-то именно здесь, в Мандаче, я вдруг понял, что Марков всё ещё имеет передо мной крошечное, глупое, но тем не менее истинное преимущество. Не в Яське дело – там ему изначально ничего не светило, а вот в этих самых шестидесяти четырёх клетках, где они оба разговаривали на языке, который для меня оставался почти незнаемым, чужим.

И если я так и останусь тем, кто просто сидит рядом, улыбается и спрашивает, почему конь пошёл не туда, то я сам подарю Маркову эту маленькую победу.

«Ну уж, нет уж!»

Выигрывать у Яси я не собирался. Это было бы примерно так же разумно, как соревноваться с Коганом в игре на скрипке. Но вот проигрывать ей достойно – да, этому стоило научиться.

Чтобы, как минимум, она не скучала со мной. Чтобы могла не объяснять азбуку шахматной игры, а спорить хотя бы на уровне обычных человеческих ошибок. Ну, брейнсёрфинг мне в помощь…

Умения гроссмейстера я импортировать не стал бы. Слишком много Яси было в шахматах, чтобы приходить