Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

Дебютные принципы, типовые маты, вилки, связки, открытые линии, элементарные окончания, слабые поля…

Не чужой талант, не чужое чувство позиции, а элементарная грамматика языка, на котором говорила моя девочка. Умение играть в шахматы нельзя было просто записать в память. Этому надо было учиться.

После той самой «вилки», которую наша коммисариня устроила Косте сразу после приезда в Мандач, он почти каждый вечер звал её играть. Не из упрямого мальчишеского «А я всё равно выиграю!», хотя и это в нём было. Ему просто стало интересно.

Костя, наконец, понял, что Яся играет не фокусами и не заученными ловушками, а позицией, временем, своим терпением и нетерпеливостью соперника.

Для Ильковского это было почти что личным вызовом. Яся, к моему удивлению, не отказывала. Наоборот, она явно нашла в Косте интересного соперника. Не равного, конечно. До равенства там было ещё ой как далеко. Но Ильковский быстро учился, не обижался на разборы и, что важнее, умел признавать ошибку, если сам её видел.

Сейчас он как раз сидел над позицией, где у него всё было не смертельно, но неприятно. Яся молчала. Костя хмурился.

И тут явился Коля с почтой.

– Из района привёз, – сообщил он с гордостью человека, который лично наладил связь между Большой землёй и нашей глухоманью. – Налетай, пока я добрый! Остальным потом разнесу, а то они уже кто где.

Явор потянул из полевой сумки пару пакетов.

– Ильковскому! – провозгласил он, и внушительно добавил: – От Зины.

Костя взял письмо и мягко улыбнулся. Почерк на конверте был женский, округлый, а в левом верхнем углу значилось: «ССО „Планета“, Бокситогорск».

– Девушка? – невинно осведомилась Яся.

– Письмо, – молвил Ильковский строго и тут же сунул драгоценную эпистолию во внутренний карман.

– Ясно, – фыркнула Ясмина. – Стратегический резерв.

– Акчуриной! – громогласно объявил Коля. – Три штуки. Нет, четыре! Одно толстое. Из-за границы, между прочим! Буржуазная пропаганда!

– Давай сюда, борец с идеологическими диверсиями… – забурчала Яся, протягивая руку.

Явор церемонно вручил ей письма. Одно было от тёти Дины. Второе – от Рыжей Томы. Третье, в маленьком конверте, от Маркова. А четвёртый пакет действительно оказался заграничным: плотная бумага, немецкие марки – и аккуратный адрес, выведенный знакомым почерком Томы Гессау-Эберляйн.

В нужной графе стояло: «Акчуриной Ясмине и Соколову Андрею».

Яся подняла брови.

– Дюш, это нам обоим!

– Тогда вскрывай, – велел я.

– Адресат разрешает? – улыбнулась подруга.

– Адресат доверяет комиссару!

Яся осторожно надорвала край. Внутри было несколько листков, сложенных вчетверо, и глянцевая фотография – она выпала на стол, прямо рядом с шахматной доской.

Ясмина взяла снимок и сразу заулыбалась. На фото была обширная Александерплац. Знаменитая телебашня с сегментированным шаром, широкое пространство, вымощенное брусчаткой, нарядные прохожие, какой-то киоск на заднем плане…

А в центре красовалась Тома Мелкая – счастливая, чуть вызывающе взрослая в своём новом бежевом пальто. По обе стороны от неё стояли Жози и Верни. Гессау и Эберляйн держали внучку за руки так, будто боялись, что она опять исчезнет, если отпустить.

– Покажи, – заёрзал я.

Яся передала мне фотографию, и я долго её разглядывал. Мелкая улыбалась не в камеру, а «городу и миру». На лице у неё запечатлелось то выражение, которое бывает у человека, впервые за долгое время оказавшегося не между чужими взрослыми, а среди своих. Родных.

– Потсдам… Магдебург… Росток… Веймар… – тихо перебирала Яся, и зачитала вслух: – «Дюша, не делай умное лицо, я прекрасно понимаю, что ты сейчас думаешь про туристическую нагрузку на юный организм. Организм справляется. Жози кормит так, что скоро меня придётся ввозить обратно в Союз, как груз повышенной весовой категории. Дед Верни делает вид, что строг, но уже подарил мне зеркалку „Практика“, три платья, две книжки и совершенно неприличное количество шоколада…»

– Это от вашей Томы? – опасливо спросил Костя, боясь пересечь личные границы.

– От нашей, – вымолвила Яся с улыбкой.

Она дочитала письмо про себя. Хорошее письмо. Очень хорошее… Там была дорога, восстановленная семья, бабушка с дедом, Дрезденская галерея, смешной немецкий суп, который Тома сочла нарушением Женевской конвенции, и фраза в конце: «Сейчас я там, где должна была быть давно, но всё равно очень скучаю по вам обоим. Люблю вас.»

Яся аккуратно сложила письмо и вложила фотографию обратно в конверт.

– Хорошая девочка, – тихонько прошептала она.

– Очень, – кивнул я в ответ.

Костя тем временем всё ещё смотрел на доску, но было видно, что прислушивается. Он, вообще, обладал полезным качеством: мог делать вид, что занят ферзем – и одновременно вникать в болтовню окружающих.

Яся вскрыла конверт от Рыжей Томы.

Я увидел, как меняется её лицо – не резко, не театрально. Просто улыбка сошла с губ, плечи чуть опустились, а пальцы, державшие листок, отвердели.

– Что там? – встревожился я.

Костя поднял глаза от доски.

– Рыжая возвращается в Ленинград, – деревянным голосом ответила Яся, да и то не сразу. – Переводится на истфак к нам, в ЛГУ. Со всеми своими хвостами и прочими радостями жизни. Сначала поживёт у бабушки. Недолго.

Последнее слово она произнесла так, что я уже обо всём догадался. Лишь уточнил, по-снайперски щурясь:

– А Веселов?

Яся скользнула взглядом по строчкам.

– Трудится на Заводе турбинных лопаток. Поступил на вечерний в университет. Потом собирается в партшколу. – Она перевернула листок. – Тома пишет, что у них всё серьёзно. И просит быть у неё свидетельницей…

– Ну-у, так женятся же! – осторожно подметил Костя. – Значит, не бросил.

Он первым делом вывел то, что в обычной житейской арифметике должно было считаться большим плюсом.

Яся неласково усмехнулась.

– Костя, когда женятся по любви, это одно. А когда в ЗАГС идут потому, что календарь начал задавать вопросы… Это другое.

Костя помолчал секунду. На лице у него сначала мелькнуло недоумение, потом – очень быстро – понимание. Он даже не покраснел, лишь стал серьёзнее – и аккуратно положил взятого коня обратно.

– Понял, – произнёс Ильковский. – Ход сделан раньше, чем позицию посчитали.

– Вот именно, – вздохнула Яся, печалясь о своём, о девичьем.

– И пешку назад не вернёшь, – тихо добавил Костя.

– Яська! – резко сказал я. – Мы её не бросим. Слышишь? Мы! Не только я и ты! Нас много. Поможем этой рыжей балбесине!

– Да-а… – вытолкнула Ясмина, смущённо улыбнувшись. – Правильно ты говоришь! Чего это я? Фу-у… – она смешно сморщила носик. – Просто… Ну, вот же! Две Томы. Два письма. Только в одном столько позитива, что улыбаешься, как дурочка, а другое… – девушка резко поднялась. – Костя, ничья!

Ильковский сильно удивился.

– Ничья? – переспросил он.

Я задрал бровь, косясь на доску. Яся могла