Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

это не звучало, но я полагаюсь на «дар убеждения» самого Веселова. Он слабак и гуляка, и не выдержит испытания беременностью, родами, бессонными ночами, пелёнками и бутылочками с молоком! Томку ждёт ад в шалаше, но иначе просветление мозгов не наступит… А мы поможем. Надо будет – защитим.

Я лёг, и Яся, выключив свет, юркнула ко мне под одеяло. Прижалась, гладкая, шелковистая, горячая, словно отдавая накопленное тепло пывсяна. Мы лежали в обнимку, и молчали.

Я слышал, как за стеной Надюха повернулась на койке, как в коридоре скрипнула доска, как фумигатор на табуретке тихонько шипнул, дожигая очередную порцию пиретрума.

Яся шевельнулась и задышала мне в ухо.

– Дюш… Скажи, что всё будет хорошо!

– Всё будет хорошо, – честно ответил я. – И даже лучше!

Пятница, 5 сентября. Вечер.

Ленинград, Гражданский проспект

Дюша довёл меня почти до самой квартиры. Поднял на лестничную площадку чемодан с рюкзаком, и аккуратно прислонил их к стене возле массивной дубовой двери с бронзовой цифрой «5».

– Ну… вот и приехали, – выдохнул он.

– Приехали… – эхом откликнулась я.

Нам обоим не хотелось прощаться. Дюша поправил выбившуюся прядь у меня на виске. Я улыбнулась, и сама потянулась к нему.

Первый поцелуй оказался торопливым и совсем коротким. Второй почему-то длиннее. Третий…

– Дюш… – я смущённо хихикнула.

– М-м?

– Если мы сейчас не остановимся, – зашептала я сбивчиво, – Марков решит, что комиссара похитили прямо по дороге домой!

Андрей озабоченно поцокал языком, перейдя на рязанский говор:

– Ой, бяда, бяда, огорчение! Придётся яму́ ужинать в гордом одиночестве.

Я засмеялась.

– Да-а? А мне, между прочим, кушать хочется!

– После высокой столовской кухни? – поразился он.

– Именно после неё! И… «Пупсик» наверняка уже шахматную доску приготовил.

– Чтобы получить вечернюю «вилку»? – кисло усмехнулся Дюша. – Или… Думаешь, отобьётся?

Я сощурилась и пренебрежительно фыркнула:

– После полутора месяцев ежедневных партий с Костей Ильковским? Боюсь, сегодня у «пупсика» будет тяжёлый вечер!

– Жалко Маркова, – лицемерно вздохнул Андрей.

– Жалко у пчёлки! – сурово отрезала я. – Шахматы – игра жестокая, там не до милосердия!

Мы снова поцеловались, на этот раз уже совсем быстро.

Я подхватила чемодан.

– До завтра?

– До завтра.

– Не скучай!

– Уже…

Я отперла дверь. Квартира встретила меня запахом полированного дерева и свежесваренного кофе. Марков выглянул из комнаты.

– Вернулась? – расплылся он в плотоядной улыбке.

– Вернулась! – выдохнула я, чувствуя, как ни странно, облегчение.

Николай помог занести «ручную кладь», и внимательно осмотрел мою комиссарскую «целинку», выбеленную в хлорке до молочного цвета, как парадный китель военмора. Скользнул взглядом по нашивкам, по значку ВССО, по шевронам ЛГУ и «Антареса»… И всё равно не оценил мой новый образ!

Он долго молчал, а знакомая полуулыбка словно стыла в уголке губ. Я уже решила, что разговор пойдёт о стройотряде. Ошиблась.

– В университет, Ясмина, ты можешь ходить в чём тебе привычно. – Николай говорил спокойно и доброжелательно. – Или в обком комсомола. Но когда мы с тобой идём на люди, выглядеть следует иначе. Ведь ты теперь моя жена. – Николай приблизился на шаг. – Мне, кстати, удалось навести справки о вашей семье…

Я насторожилась.

– И?

– Всё подтвердилось. Ты действительно происходишь из старинного дворянского рода, – Марков улыбнулся. – Следовательно, и выглядеть должна соответственно.

Я рассмеялась, неожиданно для самой себя.

– Тогда, может быть, ты всё-таки напрасно отказался взять мою фамилию? Ну, узнав, что я – «настоящая» Акчурина?

Марков серьёзно покачал головой.

– Именно поэтому и отказался.

Мои бровки удивлённо вскинулись.

– Не поняла…

– Марковым можно стать – это обычная фамилия. А вот Акчуриным, Оболенским или Шереметевым стать нельзя. Ими рождаются. – Николай шутливо развёл руками. – Ну какой из меня, с моей-то рязанской физиономией, татарский князь? Это всё равно, что на скрипке фабрики «Красный Октябрь» выжечь клеймо Гварнери и уверять всех, будто так и было! – Он произнёс это сравнение легко, словно самое первое, что пришло в голову. – Подлинность не любит подделок. Да и вообще… – пожал Марков плечами. – Скромность украшает. Незачем без нужды привлекать внимание.

Я с молчаливой улыбкой смотрела на него. Всё сказанное звучало разумно. Даже очень. И всё-таки…

Странные у него ассоциации. Почему именно поддельное клеймо? Почему, скажем, не чужой диплом? Не купленный орден? Почему сразу – Гварнери?

– Завтра, – продолжил Марков так, словно никакой паузы не было, – мы поедем к моему портному.

– У тебя даже есть свой портной? – затянула я в притворном восхищении.

– А как же, – ответил он невозмутимо.

– А мне зачем?

– Затем, что породистая женщина должна быть одета соответственно своему происхождению.

Вот тут мне стало по-настоящему интересно. Не то, чтобы неприятно, нет. И не обидно. А именно интересно.

Потому как слово «породистая» приличные люди к девушкам не применяют. Так говорят о лошадях или о собаках.

Я слышала язык не мужа, а владельца редкой вещи. Марков смотрел на моё происхождение, как на сертификат подлинности. Или как на клеймо старого мастера.

Я кивнула, роняя короткое:

– Хорошо.

И тут же украдкой огляделась. Именно украдкой, исподтишка. И лишь теперь, после долгого отсутствия, квартира Маркова вдруг показалась мне какой-то… слишком цельной, что ли.

Твидовый костюм сидел на её хозяине как влитой, совершенно безукоризненно. И рубашка была явно сшита на заказ. И ботинки выглядели именно так, как и подобает дорогой обуви ручной работы. Да это тут везде!

Вон, на журнальном столике красуются авторские шахматы – не магазинные, не сувенирные, а настоящее произведение искусства. Даже краны в ванной и на кухне были совсем не теми, что ставили в обычных ленинградских квартирах. Да и мебель…

Я медленно перевела взгляд на «гамбсовский» столик у стены. Точно такой, как тот, что Марков отреставрировал для мамы. С инкрустацией слоновой костью, с фигурными бронзовыми накладками, с ящичком, который открывался, только если знать, куда нажать.

«Интересно…» – подумала я.

И все мои мысли, суждения, мнения как будто скрутились в этот момент, ужимаясь в один простой вывод: скучно в этом доме точно не будет.

Вторник, 23 сентября. День

Ленинград, Измайловский проспект

Сентябрь на отрывном календаре, что висит у мамы в кухне, истончился до нескольких листиков, до одной недели, а воспоминания о Мандаче почти не потускнели.

Волдыри от укусов тамошних упырей и вурдалаков прошли, да и мозоли стёрлись, но вот тело, привыкшее к ранним подъёмам, будто само вскидывается по утрам. Я его уговариваю хотя бы подремать – рано, мол, ещё, – а оно недовольно ворочается…

Наведя себе «кофу со сгущёнкой», я отхлебнул из большой чашки, и поморщился. Нет, кофе получился в меру горячим и не переслащенным, просто родителей я, в который уже раз, на