Современная зарубежная фантастика 6 - Адам Пшехшта

из них явно намеревались заниматься этим до конца битвы, каким бы он ни оказался. Магнус подошел к отцу Норберту и попросил его о беседе. Они вышли в комнату в тыльной части храма, которая служила священнику жилым помещением.

– Слушаю тебя, сын мой. Что привело тебя? – спросил служитель Господа, наполняя два грубых бокала слабым вином.

– Я хотел бы исповедоваться, чтоб попасть на тот свет с чистой совестью, – объяснил Серый Стражник.

– Смерть никого не минует, но срока ей еще не установлено, мальчик.

– Я надеюсь, но хотел бы подготовиться к худшему.

– Разумно, – похвалил священник. – Во имя Господа нашего, принимаю ныне твое признание в грехах. Пусть милость его сойдет на тебя и очистит совесть, дабы мог идти ты дале, свободный от прежних ошибок.

Минуту в помещении царило молчание; Магнус размышлял, с чего начать. Ему столько всего предстояло рассказать, что он абсолютно забыл о такой простой вещи, как начало рассказа.

– Мой отец был дурным человеком, – сказал он наконец. – Звали его Авагис, и в деревне он был известен как пьяница и неудачник. Иногда еще и преступник. Сколько себя помню, он всегда бил мать, меня и родню. И он был всегда слишком пьян, чтоб работать на земле, потому все хозяйство пришлось тащить матери. Она очень много работала, всегда была усталой и измученной. Наконец, заболела чахоткой и угасла. И после ее смерти начали мы буквально помирать от голода. А этот сукин сын, прошу прощения, пил все больше и бил нас все чаще. Иногда приходилось прятаться у соседей.

Он глубоко вдохнул и продолжил:

– К счастью, в деревне нашлось несколько добрых людей. А когда мне было двенадцать или тринадцать лет, я в первый раз дал ему сдачи. Я всегда был крупным ребенком, а он от своей пьянки совсем силу растерял. Наверное, и раньше я смог бы его одолеть, но просто как-то в голову не приходило. До того самого дня. Помню это, как вчера. Удивление в его глазах, переходящее в страх с каждым моим ударом. Бил я его, пока младшие меня не оттащили. Все кулаки разбил об эту поганую морду. Потом-то он уж пальцем нас не трогал.

Он еще раз прервал речь, как будто очень хотел на этом и закончить, но слова сами плыли дальше.

– Мы тогда поселились у маминой родни, в другой деревне. А через полгода Авагис умер. Знахарь сказал, что не по моей вине. Просто заболел, а алкоголь его ослабил. Хотя я так думаю, та трепка тоже помогла. Он меня тогда позвал к себе, на смертном одре. Всех нас. Я сам не поехал и семье запретил. Хотел, чтобы он умер в одиночестве. Думал, это для него будет справедливым наказанием. По сей день я его ненавижу. Как никого другого на свете.

Снова минуту помолчал.

– Я тебе уже рассказывал про Рикарда, убийцу, которого я казнил. И в армии князя тоже дурные вещи я вытворял. И речь даже не о войне, о битвах. Имею в виду грабежи, поджоги, убийства… Но никогда я не убивал ни женщин, ни детей. И не насиловал. Но никогда и не препятствовал, когда другие это делали. Обычно на это было согласие нашего командира, а пару раз так даже прямой приказ. Кто я такой был, чтоб противоречить словам своего господина? Так я тогда думал.

– Все это давняя история. Наверняка ты уже стократ искупил все своей службой для людей здесь, – заверил священник.

– Может быть… Но есть у меня грехи и посвежее. Это я убил ведьму Илидию. Пронзил ее мечом и поджег дом, чтоб скрыть следы.

– Почему?

– Потому что она была злом. Я это знал, мы с ней оба это знали. Она волком в овечьей шкуре была, вводила моих друзей в искушение. На погибель их вела. Я должен был ее остановить.

– Есть и другие способы. Изгнание…

– Она не ушла бы. Люди в Стародубе встали бы на ее защиту, начался бы раскол, а может быть, и насилие. Это было единственное решение. Единственная возможность. Я сам себя в этом убеждаю. Но, по правде, и сам не знаю… Я помолился над ее телом, – добавил он, сразу же осознав, как глупо это прозвучало. – Я не хотел ее смерти. Просто… не видел другого пути.

– Ты знаешь, что убийство всегда остается грехом, – спокойно сказал отец Норберт. – Иногда его можно чем-то оправдать. Когда защищаешь жизнь свою или ближних. В битве. Оно может быть обоснованным. Но все равно остается дурным.

– Я знаю. И я жалею о ее смерти, но не жалею, что остановил ее.

– Я не могу дать тебе отпущение. Даже ведьма – дитя Господа. Преступление ты можешь искупить лишь поступками. Добром, что ты принесешь в будущем.

– В будущем меня ждут еще убийства. Уже завтра.

– Ты будешь сражаться за тех, кто сам не может себя защитить. Это благородно…

– Нет, – резко оборвал Магнус. – Я буду сражаться, чтобы убивать. Потому что я их ненавижу. После того что они сделали сегодня. После всех тех боли и страха, что принесли нам и еще принесут завтра. Я ненавидел своего отца, как никого другого. До сегодняшнего дня. Это меня делает дурным человеком?

– Это делает тебя человеком.

– Я не смогу никого защитить. – Голос Магнуса захлестнула горечь.

– Послушай меня, мальчик. Послушай внимательно. Ты человек заблудший, но в сердце носишь добро. Я его в тебе видел с первого дня нашей встречи, и с тех пор ты много раз это подтверждал своими поступками. И завтра ты встанешь на этой баррикаде с мечом в руке, но поднимать его будешь не из ненависти, а из любви. – Голос священника приобрел силу, как во время неистовой проповеди. – Ты это сделаешь для всех тех, кто слишком слаб для того, чтоб защищаться самому. Всех тех, кто нашел укрытие за твоей спиной. Поскольку такую дорогу назначил тебе Господь. И он может тебя спасти. Ты должен лишь довериться ему. Ты будешь сражаться как защитник, а не как мститель, и он проведет тебя через эту бурю. Смоет твои грехи, поднимет из сердца глубоко скрытую доброту, если ты позволишь ему это сделать и отступишь от гнева. Веришь ли, мальчик?

– Стараюсь, – ответил Серый Стражник искренне.

– Иногда это все, что нужно. А сейчас отдохни, очисти сердце и успокой свои мысли. Отпускаю тебе то, что могу. И посылаю туда, чтоб ты искупил остальные грехи, защищая овец сих от алчности волков. Господь с тобой.

* * *

Первые лучи солнца влетали через завесу палатки.