Бесконечное пламя - Ребекка Росс

– Сапоги с сиденья, Фрей, – ласково укорила ее Мирин, и девочка тут же спустила ноги. – Хочешь сама прочитать или мне?

Фрей на миг задумалась.

– Прочитай ты, мама.

Мирин улыбнулась и села рядом. Грызя заусенец, девочка смотрела, как мама сломала печать и развернула пергамент, исписанный почерком Джека.

– Дорогие мама и Фрей, – начала она читать, откашлявшись. – Я благополучно добрался до места, хотя и пришлось немного отклониться от маршрута. Но не переживайте. Я снова рядом с Адайрой, и я… – Мирин остановилась, чтобы откашляться.

Кашель был грубым и влажным, и она закашлялась снова, закрывая рот рукой. Фрей вся сжалась. Она заметила, что в последнее время кашель участился. Еще девочка заметила, что Мирин стала ткать медленнее, а значит, ей требовалось больше времени, чтобы закончить тартановую накидку. Теперь к Мирин мало кто обращался, да и они приходили по ночам, будто не хотели, чтобы кто-то видел, как они стучат в их дверь.

– Может, ты мне прочтешь, Фрей? – прошептала Мирин.

Фрей кивнула и взяла письмо. Но она видела, как мать украдкой стерла с пальцев кровь. Мирин побледнела, словно внутри у нее что-то сломалось.

Фрей сделала вид, что ничего не заметила, потому что Мирин не хотела, чтобы она знала. Но от тревоги девочку затрясло, и она запиналась, читая письмо Джека.

«Возвращайся домой, Джек, – хотелось взмолиться Фрей, когда она дочитала до конца. – Пожалуйста, возвращайся».

33

Джек вернулся в спальню первым. Адайра еще не пришла со встречи с Морэем, и в комнате стояла тишина, подернутая голубым вечерним светом. Джек в оцепенении встал перед камином, отмечая, как постепенно меркнет свет с заходом солнца.

Он снова и снова прокручивал в памяти разговор с Найлом, пока не почувствовал внутри полную опустошенность.

Когда он наконец пошел подбросить еще торфа в огонь и зажечь расставленные по комнате свечи, уже почти стемнело. Джек смотрел на пляшущее пламя, пока перед глазами не поплыли черные точки, и он закрыл глаза, зная, что до поединка осталось всего несколько часов.

Нужно было отвлечься.

Сев за стол Адайры, Джек снова взглянул на сочинение Игэна. Насмотревшись на чужие ноты, Джеку захотелось написать что-то свое, превратить эти зловещие звуки из холодного пепла в жаркий огонь. Он открыл ящик в поисках чистого листа, но нашел адресованное ему письмо.

Джек нахмурился и вытащил его на свет. Он узнал почерк Адайры, и его сердце радостно забилось, как всегда, когда дело касалось ее. Приглядевшись, он понял, что девушка написала послание, но так и не отправила.

Он вскрыл печать и развернул пергамент. Когда он прочитал написанное, его часто забившееся сердце чуть не остановилось.

«Мой давний соперник!

Сегодня я выложу все, что думаю и чувствую, потому что никогда не отправлю этого письма. Я теперь знаю, что эта штука здорово помогает. Писать без стеснения. Писать то, что чувствуешь на самом деле. Запечатлеть это в памяти навечно. Чернилами. На бумаге. Своей собственной рукой.

Сегодня я слышала, как ты пел для меня. Слышала, как ты играл для меня.

И ты никогда не узнаешь, как сильно мне нужна твоя музыка. Как отчаянно я хотела услышать твой голос через километры тумана, камней, папоротников и бесплодных земель. Ты никогда не узнаешь, потому что я не найду в себе сил тебе сказать, поэтому лучше изложу на бумаге.

Сегодня я выпила яд, и он превратил меня в иней и лед. Я выпила яд, и сначала мне казалось, будто я состою сплошь из металла, уверенности и острых граней нашего царства, пока все не переменилось. И я корчилась на полу с самоцветами из свернувшейся крови в волосах. Я корчилась, я рыдала, я никогда не испытывала такой боли – от одиночества, пустоты, горя. Боли от яда, который не следовало пить.

На меня навалилась такая тяжесть, что я и ползла с трудом. Но тут, на полу, меня нашла твоя музыка. В час моей слабости, в самый темный час меня нашли твои слова. Ты напомнил мне, что нужно дышать – вдыхать и выдыхать. Напомнил мне о самых светлых моментах, что мы пережили вместе, пусть нам был отведен недолгий срок. Напомнил о том, что еще может быть, отважься я этого потребовать.

И я велю тебе вызвать своей музыкой сотню гроз, только чтобы снова услышать ее красоту и истину. Почувствовать, как она проникает до самых костей и согревает кровь. Узнать, что она моя и никто больше не может на нее претендовать.

Я люблю тебя так, что не передать этими жалкими словами и вечными чернилами. Я люблю тебя, Джек.

Твоя А.»

Слова начали расплываться у него перед глазами. Джек сморгнул слезы, но у него вырвался вздох – вздох огромного облегчения и изумления. От того, что он видит написанные ею слова, чувствует, как они расправляются в его душе, словно крылья.

Джек не мог пошевелиться, сжимая письмо в руках.

Сквозь затуманившие его взор слезы он посмотрел на пол, представив, как Адайра корчилась от боли. Зачем она выпила яд?

Только представив это, он упал на колени.

Джек подполз к камину и лег. Он раскинулся на спине, пытаясь переварить все приятные переживания и неопределенность. Все, что еще обещала принести эта ночь.

Он уставился в потолок, вспоминая все написанное Адайрой в сотый раз.

* * *

Когда Адайра вернулась к себе, меньше всего она ожидала увидеть Джека на полу. Страх пронзил ее раскаленной иглой, заставив начисто забыть о Морэе и его замысле убить Иннес, пока Джек не поднял голову.

– Со мной все хорошо. Иди, ляг со мной. Отсюда открывается безупречный вид.

Адайра заперла дверь, изогнув бровь.

– И что же это за вид, бард?

– Тебе нужно подойти, чтобы увидеть, Адайра.

Она подошла, опустившись на ковер рядом с ним. И тут она увидела на полу письмо с выведенными темными чернилами словами. Ее тревога тут же сменилась облегчением. Адайра легла рядом с Джеком и остановила взгляд на потолочных балках.

– Вижу, ты читаешь мою почту.

– Адресованную мне, – не медля, ответил Джек.

– Хм.

Наступило молчание. Оно не было напряженным, но Адайра могла только гадать, о чем думает Джек, какие чувства в нем вызвали ее слова. Ей до сих пор не всегда удавалось заглянуть ему в душу.

Бард перевернулся на бок, лицом к ней и обнял.

– Зачем ты приняла яд? – тихо спросил он.