Бесконечное пламя - Ребекка Росс

34

Когда наступила поздняя ночь, весь клан Брекканов молча собрался на трибунах арены. Адайра стояла на балконе, глядя, как люди проходят под светом факела. Она была укутана в тартановую накидку, защищавшую от холода. В ее волосы, уложенные в косу вокруг головы, был воткнут цветок чертополоха. Адайра перевела взгляд на выровненный граблями песок, над которым поднимался туман.

Она почувствовала, как Джек положил руку ей на спину.

Несколько часов назад они лежали в обнимку на полу, укрывшись одеялом, и рассказывали друг другу, как прошли их встречи. Джек ужаснулся тому, что произошло между Адайрой и Морэем; она огорчилась, как мало он провел времени с отцом. Девушка не знала, что скажет Джеку, если Найл проиграет бой. Пытаясь представить это, чтобы как-то подготовиться к такому исходу, Адайра почувствовала такую усталость, будто за один вечер прошли годы.

«Что я могу сказать? Что могу сделать?»

Эти вопросы повторялись в голове, словно подхваченные эхом. Невозможность вмешаться в ход поединка, если что-то пойдет не так, разжигала ее тревогу. За Найла и за Джека. Но в глубине души таилась искорка надежды, что истории, изложенные Джеком отцу, и все сказанные им слова, помогут Найлу выдержать еще один поединок.

Перед тем, как колокол отбил полночь, на балкон пришла Иннес.

Лэрд села в кресло, скрестив ноги и сцепив пальцы рук на колене. На ней был венец, тартановая накидка и меч, и когда Адайра обернулась посмотреть на мать, та казалась спокойной, уверенной и хладнокровной. Иннес выглядела так, будто ночь была обыкновенной, а не обреченной разбить ей сердце, каков бы ни был исход. Либо она утратит Морэя и будет обязана помиловать того, кто украл у нее дочь, либо ей придется запереть сына в темнице.

Когда Иннес взглянула Адайре в глаза, в памяти девушки всплыли слова Морэя: «Ты ее слабость. Зазор в доспехах».

Адайра не знала, можно ли верить брату. Если это так, разве Иннес не должна убрать ее? Став лэрдом, эта женщина совершала набеги, сражалась, пила яд и расслаблялась только с теми, кому доверяла больше всего, а таких можно пересчитать по пальцам одной руки. Год за годом Иннес сохраняла свою власть только благодаря собственной доблести, и казалось, никому не достанет силы свергнуть ее. Никому, кроме Адайры, решись она вонзить нож в сердце матери.

В одном Морэй был прав: Иннес ни за что не заподозрит такого предательства. Она совершенно не ожидала такого. И всякий раз, стоило Адайре представить, каково это, нанести матери смертельный удар, увидеть, как Иннес истекает кровью и в ее глазах меркнет свет, она чувствовала, как в груди разверзалась пропасть, высасывавшая из души все тепло.

Адайра снова перевела взгляд на арену.

Если Морэй действительно погибнет сегодня, кто унаследует Запад после Иннес? По-видимому, люди клана жаждали узнать ответ на этот вопрос, потому что арена едва вмещала всех. Брекканы толпились на задних рядах, собирались на лестницах, толкались на скамьях. Тут были даже дети, сидевшие на коленях у родителей и моргавшие сонными глазами.

С Востока подул ветер, разгоняя клубы тумана. Тучи на небе разошлись, и показалась россыпь звезд, сиявших, словно самоцветы на мантии ночи. Все было так, как когда-то сказала Иннес: в ночь поединка тучи всегда расступаются, и поток любопытного лунного света окрашивает арену серебром.

Появился Годфри, жизнерадостно приветствовавший людей клана своим раскатистым голосом. Но Адайра не слушала его вступительную речь, потому что не отрывала глаз от ворот, ведущих в коридор темницы.

Она нашла руку Джека. Его пальцы были холодными, как сама зима. Ни один из них не смог бы усидеть во время этого поединка, и оба остались стоять у балюстрады, бок о бок, в ожидании. Капельки тумана блестели у них в волосах.

Зарешеченные ворота со скрипом отворились.

Первым вышел Найл, ссутулившись и еле волоча ноги по песку. На нем была туника, потертый нагрудник и изношенные сапоги. Он смотрел в землю, словно боялся поднять взгляд и увидеть на балконе Джека. Стражники грубо остановили его в центре ринга и освободили от оков. Только получив дырявый шлем и меч, Найл поднял взгляд.

И посмотрел прямо на сына.

Адайра почувствовала, как Джек сжал ее руку. Она знала, что сердце у мужа лихорадочно бьется, что ему трудно дышать от тревоги и страха. Тут Найл склонил голову. Адайра не знала, что это значит. Знак смирения или обет сражаться до конца? Джек наверняка тоже не знал, потому что она почувствовала, как барда охватила дрожь.

Найл надел шлем, скрыв под ним печаль на лице и ярко-рыжую копну волос. С мечом в руках он ждал своего противника. Адайра гадала, не в последний ли раз видит Найла живым и здоровым, пока свет в его глазах не померк.

Ворота вновь распахнулись.

На арену вывели Морэя. Он вышел, гордо вскинув голову, и на его губах играла кривая ухмылка. Волосы были зачесаны назад. Облачен он был в новенький нагрудник – на кожаной поверхности не было ни царапины, – а сапоги были будто сшиты из свежевыдубленной кожи. Стражники отвели его в центр арены, остановив в нескольких шагах слева от Найла, и тоже освободили от оков. Морэю дали натертый до блеска шлем и меч с ярко сверкающим лезвием, словно только что из кузни.

Адайра почувствовала, как ее накрыла мрачная тень.

Смотритель темницы и стражники явно благоволили Морэю. Они дали ему лучшее снаряжение, какое только было в их распоряжении, а Найлу подбросили видавшее виды затупившееся старье.

Это было непохоже на честный поединок, и девушка стиснула зубы, раздумывая, нужно ли сказать об этом.

Джек, должно быть, прочитал ее мысли, потому что сжал руку, привлекая внимание.

«Не надо», – говорил его взгляд.

Адайра вздохнула, но понимала, о чем он. Исход этого поединка, извилистые корни которого уходили глубоко, за пределы понимания Джека и Адайры, был предопределен. Во время встреч за ужином они воспользовались случаем как-то повлиять на него или исправить положение, а теперь все решат мечи и те, кто эти мечи держит.

Девушка почувствовала на себе чей-то взгляд.

Адайра снова обернулась к арене. Морэй не спускал с нее глаз в ожидании знака. Его шлем лежал на сгибе левой руки, а в правой он держал меч. Годфри не умолкал, разглагольствуя о преступлениях и наказаниях, чести и кровопролитии, но в этот миг будто не существовало никого, кроме Адайры и Морэя.

Это был миг, который мог все изменить. Излом времени, который